как здесь холодно! Я взяла ее к себе, закутала в платок и отвела в ее комнату. — Ваша матушка, наверное, скоро придет, вероятно, она не могла уснуть и пошла немного походить по вестибюлю. — Это возможно, потому что ни ее туфель, ни капота я не вижу. Но с ней этого никогда не случалось, а ведь здесь мы в чужом доме. Ее охватила легкая дрожь. Я начала ее успокаивать и сказала ей несколько ласковых слов. Тут она, казалось, забыла свою гордость и бросилась мне на шею. — Вы такая добрая и милая, — сказала она мне, — я всегда чувствую себя так хорошо, когда вы со мною говорите. Я ответила сердечными словами на ее ласку и ушла, хотя мне очень хотелось бы остаться с ней и рассказать ей, как я ее полюбила за это время. Но я не хотела, чтобы ее мать застала нас вместе, а, кроме того, я хотела проследить за madame Летелье и убедиться в справедливости своих подозрений. Я вернулась к себе, надела длинный темный плащ, бесшумно проскользнула вниз по черной лестнице и остановилась, задерживая дыхание, прислушиваясь, не услышу ли какого-нибудь шума. Кто знает эту черную лестницу, тот поймет, что я по ней могла проникнуть в вестибюль, куда выходит и дубовая комната. На последней площадке стоят огромные старомодные часы, за которыми мне легко было свободно спрятаться и видеть все, что делается в вестибюле. Но для этого надо было проходить мимо окна, освещенного луной. Требовалась большая осторожность. Не доходя до последней площадки, я стала на ступеньки и прислушалась. Все было тихо, как и полагается в такую пору в порядочном доме. А все-таки я знала, что она внизу в вестибюле, я чувствовала ее присутствие; каждый нерв дрожал во мне, и я прижала руки к сердцу, чтоб заглушить его биение, как будто оно могло меня выдать. Мне казалось, что я вижу ее там, в темноте, перед закрытой дверью, притаившуюся, как хищное животное, которое выжидает добычу. Она стояла там, прижавшись к стене, и слушала, как и я здесь. Все это я представляла себе, держась за перила и обдумывая, как пройти мимо освещенной полосы и добраться до часов, откуда, совершенно не замеченная, я могла бы ее видеть. Мне было недостаточно узнать, что она там, я должна была ее еще увидеть и, по возможности, узнать, чего она ищет у роковой двери. Но как это сделать? Кто пускается ночью в такие таинственные странствования, тот, конечно, удваивает свою осторожность; поэтому я не могла двинуться, не рискуя быть замеченной. Даже когда услужливое облако заволокло луну, я все-таки не решалась исполнить свое намерение. Надо было