предназначены друг другу, даже если бы после этого нас разлучили на долгие годы. Сладостная надежда придала ему сил для нашего и своего спасения. Смело двигался он по балке и спрыгнул к нам вниз. Теперь он был рядом со мной; затем плечом он высадил дверь и через пять минут мы выходили на улицу, где волновалась толпа народа; пол-Парижа стеклось сюда. Перед тем как мы расстались, он прошептал мне: «Я Маркиз де ла Рош-Гюйон, и благодарю Бога, что мне удалось прийти на помощь самой прекрасной женщине в мире!» Не сердись, мама, что я отдала ему свое сердце, оно принадлежит навеки рыцарски благородному человеку и никогда не получить его никому другому. Мать долго молчала. Онемели ли ее уста, когда внезапно открылась перед нею опасность, которой она никогда не взвешивала? Но она наконец в тоске и отчаянии простонала: — Дитя мое, дитя мое! — Он скоро нашел меня, мама, он явился, полный преданной любви и нежности. Я была счастлива до тех пор, пока не увидела, что родители не сочувствуют моему выбору. Почему это было так, зачем этот внезапный отъезд из Франции и таинственное прибытие сюда? Все для меня покрыто тайной, но я не жалуюсь и покоряюсь твоей воле. — О чистая душа! — вздохнула мать. Если бы дал Бог… — Что, милая мама? — Чтобы ты полюбила более простого человека, чем маркиз де ла Рош-Гюйон. — Более простого? — Да, Армана Тьери, за которого ты выйдешь замуж. — Я не выйду за него! — Не выйдешь? — Нет, если мне нельзя отдать свою руку тому, кого я люблю, я не выйду замуж вовсе. Никогда не произнесу я лживого обета. — Гонора! — Если я должна отказаться от счастья, то я, по крайней мере, не унижу себя до такой степени. Ты сама не можешь этого желать. Ты вступила в брак по любви и понимаешь, что женщина, которая любит одного, а клянется в верности другому, недостойна уважения. — Но… — Ты вышла замуж по любви, не правда ли, мама? Мне так отрадно думать, что папа никогда не взглянул ни на одну женщину, кроме тебя, и что ты полюбила его сразу, как только увидела его, и с тех пор живешь этой любовью. Часто я вижу, как ты глядишь на папу и долго молчишь. Твое лицо не улыбается, но я чувствую, что ты вспоминаешь о вашей встрече и что эти воспоминания блаженны и сладки. Не правда ли, мамочка? Могла ли на это что-нибудь ответить мать? Стояла ли она окаменевшая, или глубокий вздох рвался из ее стесненной груди? Я не знала этого. Долго не слышала я ни звука, наконец она короткими отрывистыми фразами, задыхаясь, прошептала: — Ты заставляешь меня страдать, Гонора. И задача моя