вахта окончилась, а с нею и первая ночь, которую я пережила в потайной камере. XXII. Неожиданность События осложняются. Сегодня рано утром Маргарэт, которая пользуется моим доверием, доложила мне, что приехал новый жилец: молодой, знатный господин, видимо, иностранец. Имени своего он не сообщил, но по всему было видно, что это человек высшего круга. Он приехал верхом, в сопровождении слуги, и, как только его лошадь отвели в конюшню, он пожелал видеть хозяйку гостиницы. Ему сообщили, что я больна; тогда он попросил позвать управляющего. В это время раздался чей-то голос. Это была madame Летелье, остолбеневшая от удивления. Приезжий поспешил к ней, но прежде чем сказал слово, она положила ему на плечо свою руку и сказала по-французски: «Не называйте нашего имени, у нас есть веские причины, чтобы скрывать его пока. Как джентльмена, прошу вас уважать наше инкогнито и называть нас madame и mademoiselle Летелье». Он поклонился и, краснея, спросил: — Я надеюсь, mademoiselle Летелье здорова? — Совершенно. — И вы тоже, madame Летелье? — Я тоже. Но что привело вас сюда? Мы считали, что вы далеко-далеко. — Разве это вам не ясно? Они отошли в сторону, и разговора их разобрать было невозможно. Мой управляющий решил, что все это было очень странно и что мне необходимо доложить о том, что обе женщины живут здесь под чужими именами. Я была взволнована новыми осложнениями в драме, которая разыгрывалась у меня на глазах. Отдав нужные распоряжения горничной, я отправилась в потайную комнату, чтобы услышать разговор madame Летелье с дочерью по ее возвращении. Молчание длилось некоторое время. Наконец mademoiselle Летелье заговорила. — Мама, что случилось? Мать помедлила с ответом, затем сказала: — Почему ты думаешь, что что-нибудь случилось? Разве мои мысли написаны у меня на лице, или ты думаешь, что отгадала их? — Мама, ты не обманешь меня: ты вся дрожишь и едва стоишь на ногах. Как странно ты глядишь на меня! Добрую или недобрую весть ты принесла мне? Быть может, он… — Он и только он, страстно перебила ее мать. — Мать свою ты больше не любишь, ты думаешь лишь о нем. Мои страдания, мой страх для тебя безразличны. Я могу умереть… — О, мама, ты еще никогда так не говорила со мной! Я не люблю тебя? Никто не может любить свою мать больше, чем я. Но ты здесь со мной, а с ним я разлучена. Ты не хочешь даже, чтобы я о нем говорила, но мысль о нем меня не покидает. Если бы я его забыла я изменила бы самому святому своему чувству. Мне, быть может, не суждено быть его женой, но думать