непосильна. Я знаю, что такое любовь, и это еще тяжелей для меня, потому что я должна отказать тебе в твоей задушевной просьбе. Я так бы хотела видеть тебя счастливой… но… это не в моих силах. — И я не узнаю причины? — Это невозможно. — Мама, ты страдаешь, я это вижу. Не по своей воле ты отказываешь мне в том, что мне дороже жизни. Мне легче переносить мою муку, зная это. — По своей воле? Гонора, выслушай меня. Ты страдаешь теперь, мое дитя, а у меня никогда не было счастливого дня. Моя жизнь не была такой, как это кажется тебе. Никогда я не переживала мгновений такого восторга, как ты, когда на твоих глазах любимый тобой человек совершал великий, благородный поступок. Единственный момент счастья я испытала, когда я в первый раз взяла тебя на руки. Но и в этой радости была доля горечи: твои черты напоминали… но что я говорю, боже мой! Здесь так темно, зажги побольше свечей… Мне страшно, я с ума схожу! — Мама, мама, ты больна! — Нет, я только ослабела. Воспоминания о твоем рождении и ближайших к нему временах овладели мною. Я так была рада, что у меня было существо, которое я могла по-настоящему любить, маленькое, невинное, милое созданье, к которому я привязалась горячо и крепко. Твоя улыбка сначала, а впоследствии твоя любовь были мне утешением в тяжкие часы уныния и горя. Все хорошее в жизни познала я через тебя, дитя мое; не верь же никогда, что я намеренно могу тебе сделать больно, — я живу и дышу тобой одной. Чтобы тебя избавить от горя, я готова на все, даже на то, что превышает человеческие силы. Ее страстная мука тронула Гонору. Голосом, в котором слышались рыдания, она сказала: — Мама, мама, прости меня, ведь я не могла знать всего этого! Не рыдай, моя мамочка, дай твою руку и приласкай меня. Я буду тихонько лежать и ни о чем тебя больше не спрошу. Ты успокоишься, и Бог, Который не покидает верных и любящих людей, не покинет и нас. Но мать не могла исполнить ее просьбы. Она поцеловала ее, успокоила несколькими ласковыми словами и снова принялась ходить по комнате. Изредка она останавливалась, прислушиваясь, спит ли ее дочь или нет. Она так близко стояла у стены, за которой я находилась, что я часто слышала ее прерывистое дыханье, но я не двигалась с места. Я не должна была двинуться с места, несмотря на охватывавший меня ужас, пока слышались ее беспокойные шаги. Полночь давно пробила, а она все ходила взад и вперед и до меня долетали изредка отдельные слова. Мать ждала, чтобы дочь заснула, а дочь — чтобы мать улеглась. Наконец рассвело, и моя страшная