И видит бог, и трудяга-ледокол, и его экипаж имели на это полное моральное право…

* * *

— Влезть бы нам всем в Золотой Рог до темноты с этакой-то оравой…

— Всеволод Федорович, дорогой, ну кто нас теперь куда гонит? Сами посудите. Полноте, ей-богу, себя накручивать. Не Цугару, чай! Там — согласен, понервничать пришлось, когда стало ясно, что тральный караван вот-вот против волны выгребать не сможет. Но справились же. А здесь наша дорожка уже протралена, «Надежный», судя по телеграмме Гаупта, все прошкрябал, и не один раз…

— Прошкрябал. Не сомневаюсь. А коли ночью кто борт пропорет? Он же лед поколол только, а не в крошку истолок или растопил. Днем опасную ледышку с моста увидеть — плевое дело. А ночью?

— Не войдем все за день — кто-то из пароходства и на якоре утра подождет. Война кончилась, топить нас никто пока больше не собирается. Не волнуйтесь понапрасну.

— В этом вы правы, конечно, Петр Алексеевич. Что-то действительно нервы никак в порядок не соберу. Как будто пружина в часах раскрутилась и со шпенька соскочила… Из-за Веницкого еще волнуюсь: все ли у него нормально в Вэйхае пройдет, сможет ли выковырять наших. Мне это подзатянувшееся молчание Форин-офиса не нравится. Затевают какую-то гадость бритты. Очередную! А у нас в их порту три броненосца. Я поэтому и попросил Алексеева послать «Святителей» с «Пересветом». Все-таки любую аргументацию хорошо подкреплять главным калибром! Или я сгущаю? От войны никак не отойду?

— Честно говоря, я пока тоже оглушен немножко. Так вот взять и шагнуть из войны в мир… Утром сегодня опять вскочил как ошпаренный: приснилось, что Николая Александровича с Фитингофом на их «столе-крейсере» Камимура изловил.

— Доброе утро, господа… Всю жизнь мне поминать теперь будете, Петр Алексеевич, ту нашу прогулку к Гуаму? — вдруг подал откуда-то сзади голос Беклемишев.

— Ага, гроза береговой обороны, портов и судоходства Страны восходящего солнца пожаловали… Милости просим! Присоединяйтесь-ка к нам. И с весной вас, однако… Мы тут с Всеволодом Федоровичем поднялись к корабельному начальству, поглядеть, далеко ли до дому осталось. И по пустякам не обижайтесь, я ведь тогда из-за вашей задержки полпузырька валерьяновой настойки истребил.

— Допустим, но я не за себя вовсе. Вы, Петр Алексеевич, опять «Наварин» «столом перевернутым» прилюдно обозвали. Некрасиво это, знаете ли. Да-с. Я все слышал. А ведь просил же… И вы обещали!

— «Перевернутым»! Да боже меня упаси! Напраслину возводите. У меня полмостика свидетелей здесь. Ну не обзывал я «перевернутым» ваше любимое блю… — Безобразов осекся, прикрыв рот рукой. Последний слог «до» так и остался не произнесенным…