Признаться, я отчаянно блефовала. Никакой записи на кассете у сотрудников не было. Вряд ли таким занимались в семидесятых. Да не отправили бы десятилетнего пацана в колонию. Скорее всего, провели бы неприятную беседу и поставили на учет, вот и все. Но Толька, кажется, безоговорочно поверил мне на слово.

Случай с записью произошел в начале девяностых, когда я уже заканчивала школу. Один из моих одноклассников, Сашка Вихлянцев, тот самый, который некогда подарил мне валентинку с надписью: «Пряник — дура!», страшно боялся годовой контрольной по химии. Весь год Сашка пинал балду и успешно списывал все задания у отличника Владика Королькова. Тихоня и очкарик Владик поначалу отбрыкивался, не желая помогать лодырю, но тот пригрозил ему физической расправой.

— Значит, так, — сказал Сашка грозно, зажав Владика возле туалета, — на контрольной ты быстренько все решаешь, потом сразу мне даешь листочек с готовым решением, а дальше уже пишешь себе. Понял?

— А если нам разные варианты достанутся? — пискнул вежливый и совершенно не умеющий драться отличник.

— Значит, решишь мой, потом свой, если время останется. Делов-то! — гыгыгнул хулиган и легонько толкнул Владика. — Хоп! Саечка за испуг! Все, бывай, ботаник. Очки не потеряй.

Закончилось тогда все печально для школьного задиры: накануне экзамена Владик Корольков загремел в больницу с аппендицитом. Все остальные в классе Сашку недолюбливали и уже давно наотрез отказывались давать ему списывать. Поняв, что ему светят «параша» по химии и отцовский ремень, пацан просто позвонил из ближайшего автомата в школу и сообщил про заложенную бомбу. Естественно, все уроки сразу же отменили, школу обыскали и никакой бомбы не нашли. А всего через неделю на пороге снова заявились милиционеры — уже с магнитофоном, быстренько пробежались по всем классам и в каждом включили запись звонка… Голос хулигана узнали почти сразу, мигом сообщили домой, и отцовского ремня Вихлянцеву не удалось избежать, как и «параши» по химии…

* * *

Услышав про перспективу оказаться в детской колонии, Толик мигом побледнел. Вряд ли ему стало стыдно, скорее всего, он просто струхнул. Лицо его выражало уже не нахальство, а недоумение, потом растерянность, а вскоре стало ясно, что пионер вот-вот — и наложит в штаны от страха.

— К-как в колонию? — спросил он. — Это типа… тюрьма?

— Да, настоящая, с решетками на окнах, — сказала я и демонстративно повернулась к парню спиной. — Ариведерчи!

Мигом все понявший Толик застыл на месте, а потом начал канючить, размазывая сопли по лицу: