Правила проживания в гостевой комнате на улице Желябова были предельно просты: убирать за собой мусор, мыть посуду, пополнять запасы в холодильнике, если что-то взял, и вежливо вести себя с соседями. Тем, кто хотя бы единожды осмеливался им нахамить, навсегда «отказывалось от дома». Здесь терпеливый в остальном хозяин был непреклонен. Так, однажды некий юноша из Калининграда, который был в Ленинграде проездом, небрежно пнул квартирного кота, осмелившегося потереться о его джинсы, и обругал нецензурными выражениями соседку в ответ на безобидную просьбу убрать огромную сумку с вещами с прохода в коридоре. Обычно спокойный и невозмутимый Макс пришел в ярость, увидев плачущую старушку-соседку, и мигом вышвырнул за дверь хама, метнув сумку следом и пригрозив выбить зубы, если тот появится на пороге квартиры еще раз. Обиженный гость еще около часа орал за дверью и пинал ее ногами: выяснилось, что другой хозяин квартиры — кот Барон, по всей видимости, тоже не стерпел хамства и успел наделать мокрых дел ему в ботинки. Прооравшись и поняв, что ему не откроют, юноша убрался восвояси и больше не появлялся.
С соседями Максу повезло чрезвычайно: ими ему доводились лишь два старичка — чудаковый профессор, любящий декламировать стихи Цветаевой, Бродского и Мандельштама, выбивать прямо на кухонном столе свою старенькую трубку и способный выпить за ночь целую пачку индийского чая… Второй соседкой была милейшей души старушка Маргарита Петровна, которая знала Макса с рождения. Она считала этого заросшего бородой длинноволосого хиппи кем-то вроде старшего сына-подростка, который слушает «какую-то странную музыку», и постоянно подкармливала, хоть тому и было уже за тридцать. Старушка была глуховата, ходила со слуховым аппаратом и жила далеко от кухни, а посему ни громкие разговоры, ни музыка ей совершенно не мешали. Макс же, в свою очередь, вел себя с ней, как почтительный сын, послушно чинил розетки, вкручивал лампочки и даже вернул однажды жизнь старенькому патефону. А еще, он, как и полагается послушному сыну, не перебивая, выслушивал монологи Маргариты Петровны про мигрень, подагру, дефицит продуктов и «как оно тогда было до войны». Старушка-соседка, как и загадочный старичок Андрей Петрович, которого я уже дважды встречала, попав в СССР, доводилась ровесницей двадцатому веку, то есть родилась в 1900 году и сейчас уже разменяла восьмой десяток.
В квартире, где мне теперь довелось жить, многое было устроено по-другому. Если квартира на улице Желябова напоминала, скорее «Нору» семьи Уизли из саги о «Гарри Поттере», то это жилище, скорее, походило на домик Дурслей. Тут все было четко и по расписанию, даже лучше, чем в моей московской коммуналке, где строгая Дарья Никитична, безмерно любящая чистоту, не давала спуску неряхам.