много лет появилась густая шевелюра, я усмехнулся. А затем бестрепетно полоснул ножом по запястью и протянул вперед руку, чтобы мгновенно выступившая кровь попала на прутья решетки. Наверное, это — единственный бонус, который темные получают после смерти: в отличие от светлых, какое-то время магия еще остается нам доступной. Конечно, не вся, а лишь жалкие крохи, но мне должно хватить. — Как это возможно?! Почему?! — прошептал Вальт, когда кровь вспенилась и с шипением проплавила металл. А затем мальчик поднял голову и посмотрел на меня с новым испугом. — Господин, кто вы?! — Некромант, — улыбнулся я, пряча нож. — Но меня не нужно бояться. Вообще-то это страшная тайна, но скажу тебе по секрету — мы не все плохие. Так что давай, беги к мамке. А то заждалась уже. На лице пацана промелькнула растерянность, тут же сменившаяся неподдельным восторгом. — Спасибо, господин! — выкрикнул он и, не дожидаясь, пока прутья окончательно рухнут, протиснулся в образовавшуюся дыру. В два быстрых шага добрался до облегченно улыбнувшейся матери и с тихим стоном к ней прижался, стремительно превращаясь в такое же размытое облачко. Это длилось всего мгновение, за которое меня окутало слабым сиянием счастливо рассмеявшихся родственных душ. А мгновением позже крепко обнявшаяся парочка побледнела и бесследно исчезла, оставив меня у решетки в одиночестве. — Ну вот, совсем другое дело, — удовлетворенно кивнул я, отряхивая руки. — Не хватало еще, чтобы Нич и на том свете попрекал меня незаконченными делами. — На том свете тебе будет не до этого, — внезапно прохрипел кто-то позади, заставив меня изумленно обернуться. А затем скривиться, как от зубной боли, и с досадой сплюнуть. — Опять вы, барон? И как я мог забыть, что ваша душа тоже осталась неупокоенной? — Мир справедлив, — булькнул преобразившийся барон Невзун, с трудом делая шаг навстречу. — Теперь тебе уже никуда от меня не деться. Надо сказать, выглядел он более чем скверно. Намного хуже, чем даже в облике лича, словно смерть напоследок содрала с него покров лицемерия и оставила лишь то, что в действительности составляло его душу: черную гниль, густым слоем покрывшую ссохшуюся кожу, дряблые веки, набухшие под помутневшими глазами мешки и кривую, изувеченную неведомой силой фигуру, облаченную в дырявые тряпки, уже ничем не напоминающие дорогой камзол. — Пожалуй, вы правы, коллега, — хмыкнул я, заметив, как черная гниль стекает с барона целыми липкими ручьями и расплывается в огромную маслянистую лужу. — Справедливость — это как раз