— От тебя я прошу только одного: быть последовательным и оставить ее в покое, — продолжает мой нежданный утренний посетитель, — вы друг другу не подходите.
— А кто это решил? — уже напрямую хамлю я и вижу по дрогнувшим ноздрям породистого носа, что господину Солнечному такой базар не нравится.
Что, редко тебе противоречат, а, господин Солнечный?
Ничего, привыкай, блять!
Король мира и своих детей!
Радужка больше не твоя! Моя она!
Вчера звонила, смотрела на меня с экрана телефона и такая была сладкая, что я едва не сорвался с палаты! Еле тормознул, помня слова Немого, что все надо делать правильно и что на всякую херню детскую теперь нет мне времени. И прощения.
— Это я решил, — говорит ее отец, — она находится у меня на иждивении, зависит от меня материально и только я буду решать, куда она поедет учиться и что будет делать дальше.
— Ей восемнадцать, а крепостное право у нас отменили в девятнадцатом веке, — перебиваю я его невежливо.
— Слушай, давай начистоту, — господин Солнечный смиряет свой нрав, это прям ощущается на физическом уровне. Сильно хочет меня в пол втоптать, но не может, потому что я — тоже непростой чувак. И я его дочь спас, а это хотя бы минимальные обязательства накладывает, не совсем он сволочь бешеная же. — Она очень молоденькая, не знает жизни совершенно, и возраст как раз такой, что кажется, будто все навсегда. Я не смог ее переубедить… Что это не так. Я вообще не особенно умею с ней разговаривать… Как выяснилось. Раньше мне это не мешало, но тут она уперлась.
Его слова вызывают сладкий горделивый отклик во всем теле.
Моя девочка! Моя поняшка бешеная!
Так, надо держаться, а то от радости сейчас лицо треснет, неудобняк получится…
А господин Солнечный, присев на стул рядом с моей кроватью и поставив локти на колени, продолжает:
— Твоя репутация и твои подвиги говорят сами за себя. Ты поиграешь с ней и… и все. Или она поиграет и тоже все. Сейчас ты можешь думать по-другому, тебе тоже может казаться, что это навсегда, и я даже верю, что ты… испытываешь к ней определенные чувства и думаешь… Но это конечно, пойми. И важно это вовремя осознать и… прекратить. Я не хочу, чтоб моя дочь страдала потом и восстанавливала разрушенную психику. Или становилась матерью в восемнадцать лет. Это не та судьба, которой она достойна.
— Вы не знаете ничего, — срывает меня на грубость, — и не надо лезть. Она хочет быть со мной, я — тоже. И то, что ей восемнадцать, это преимущество, а не недостаток. Она сейчас жить хочет, а не потом! И не по вашей указке!
— А по чьей? Твоей? И как вы планируете жить? У тебя в доме? На шее твоих родителей? Ты же мажор, дегенерат, — отвечает мне так же грубо отец Радужки, — у тебя нихера своего нет, все родительское. И, зная, как ты учишься, как проводишь свободное время, сколько раз в год попадаешь в полицию, как часто валяешься в алкогольном либо наркотическом дурмане, я не позволю, чтоб моя дочь была рядом с таким человеком. Ты в этом году заканчиваешь университет. И что дальше делать будешь? Гонять на своей тачке? Устраивать… Как это?.. Вписки?.. Да, вписки в родительском особняке? Спиваться и скалываться? И ты предлагаешь мне наблюдать, как моя дочь погибает рядом с тобой?