Никогда, получается.
Мелкая дурочка влияет на меня совершенно тупо. Мне не нравится.
Надо бы это дело просто прекратить.
Но не могу.
Смотрю на нее, лыблюсь, как идиот, веником жонглирую.
— Привет, Радужка! — радостно говорю ей и сую цветы.
Она в сомнении оглядывает меня, замершего с протянутой рукой, вытягивает шею, изучая мой субарик, потом коротко смотрит назад, на свой дом, ежится.
Обхватывает себя за плечи, режет глазами своими светлыми, яркими, особенно на контрасте с синяками под ними.
Дамы томного века закапывали беладонну для расширения зрачков и придания блеска взгляду. А здесь не требуется, все свое, природное…
Торкает так, что голова летит.
Будь тут кто другой, попроще девочка, пообычнее, я бы уже давно все решил. Заболтал бы, заулыбал, потом потискал, типа, невзначай, пригласил бы покататься, по пути купил чего-нибудь выпить, увез в укромное местечко и перетащил на заднее сиденье. К тому моменту они все уже обычно готовые. Причем, по большей части вовсе не от выпивки и субарика моего, хотя кое-какой процент и только на это ведется. Нет, в основном, они млеют от того, что с ними разговаривают, не тормозя, смешат, улыбаются, слушают их.
Я уже давно эту тему просек, еще со средних классов, когда впервые понял, что на длинном языке можно в рай залететь.
И залетал с тех пор регулярно.
Ни разу осечек не было.
И сейчас не будет. Просто тут… Случай тяжелый. И не из-за того, что девчонка необычная, нихрена в ней необычного, кроме радужной прически, нет. Тут все непросто из-за моей тупой реакции на нее, напрочь отрубающей привычные языковые навыки.
Эта странность бесит и удивляет. И хочется ее проанализировать и убрать ко всем херам. А для этого нам нужна практика.
Ну вот и попрактикуемся.
— Ты как после вчерашнего? — интересуюсь я участливо, тыкая веником в сложенные на груди руки, — голова болит? Я тебе привез средство от похмелья, отличное. Вещь!
— Ты чего тут забыл? — недружелюбно прерывает она мой бред.
Веник брать не торопится, и я понимаю, что выгляжу на редкость тупо с протянутой рукой перед ней.
Опускаю цветы, подхожу ближе, спрашиваю, проявляя интуицию:
— Не нравятся цветы? А какие любишь?
— Никакие, — отрезает она, — говори спасибо и вали отсюда.
О как! А за что спасибо?
— Эм-м-м… — озадачиваюсь я, — спасибо, конечно…
— Вяло как-то, — усмехается она, — но ладно, принимается. В следующий раз не залетай, папа сказал, что больше выручать не будет.
До меня ее слова не сразу доходят, а когда доходят… Ого! Интересный какой у нас папа. А я-то думал, что Алькин предок нас вытащил из полиции, а это новый крутой папашка объявился.