— Нет, это он так пугает, — улыбается она, и я залипаю на этой улыбке. Она такая… Милая, блять. Няшная до ужаса. Потискать, потрогать, на коленки себе посадить… Черт! Тормозим! Разговариваем!
— Он тебя вообще не наказывает? И не сказал ничего?
— Сказал, конечно, — фыркнула она опять, — но он отходчивый… Все меня обещает в Лондон, в закрытый колледж для девочек, отправить… А Гошку — в Рязань, в училище, где вдвшников готовят! Но это так… Разговоры… Лучше расскажи, где твои предки? Ты же не один здесь живешь?
Переход с ее отца на моих родителей настолько неожиданный, что я не успеваю сгруппироваться и сказать какую-нибудь неважную, безопасную херню, как обычно это делаю, и выдаю правду:
— Один. Предки за границей живут.
— Ой… — она оглядывается, словно оценивает интерьер с точки зрения пригодности для жизни такому распиздяю, как я, — повезло тебе?
Интонация вопросительная, взгляд осторожный. И это неожиданно выбешивает.
Какого хера она так смотрит?
Жалеет, что ли?
Ебанулась?
Меня жалеть?
Меня???
— Повезло, — скалюсь я, пытаясь сдержаться, — охереть как.
И, вроде, правду сказал, в реале же так считаю, но таким тоном, что любой дурак бы понял: не стоит лезть в это дальше.
Любой, но не эта мелкая дурочка.
Я не успеваю моргнуть, как она оказывается рядом, так близко, что в другое время, совсем недавно, я бы уже возбудился и кайфанул, но сейчас что-то не так происходит. Неправильно.
И эта дура тоже ведет себя неправильно.
Я же ее совсем недавно тискал в универе, чуть не трахнул! И сейчас тоже хочу! Она это чувствует, сто пудов чувствует! И откровенно опасается рядом со мной.
И вот какого хера делает то, что сейчас делает?
Радужка смотрит мне в лицо, и взгляд ее настолько внимательный и серьезный, что почему-то проникаюсь и ничего не делаю, только таращусь в ее яркие глаза.
Ощущаю странное: словно падаю в глубокую радужную синь, и это одновременно кайфово и страшно, как бывает, когда с обрыва — и в пропасть. Восторг и ужас.
А потом — вышибающий дух удар о воду и мягкая, обволакивающая прохлада обнимающей тебя глубины…
Увлеченный, не сразу понимаю, что она тихонько гладит по щеке:
— Прости меня, я не хотела…
«Чего „прости“? Чего? Ты охуела? Пошла нахер!» — непременно заорал бы я в другой ситуации, потому что жалость — это последнее, что мне от нее нужно. Что мне вообще нужно в жизни.
Но сейчас я молчу, утопая в глубине ее глаз, и ощущаю себя гребанным счастливым дебилом. Потому что чувствую прохладные пальчики на своей щеке.
И мне сейчас не хочется двигаться, хотя с любой другой девкой я бы уже вовсю действовал, заваливая на диван и задирая юбку.