— Брат, осторожно, кресло сломаешь, — хрипло комментирует мое состояние Адиль, не отводя взгляда от танцующей посреди танцпола пары: девушка в белом, словно длинноногий мотылек, невероятно развратный мотылек, надо сказать, но это уже не мои проблемы. И высокий мужчина, очень неплохо ведущий ее в танго. Наверно, это даже красиво выглядит. Брату не нравится, но тут я его понимаю. Мне тоже не нравится.
Моя женщина — не мотылек. Она — пламя. Это проклятое платье, которое необходимо срочно содрать с нее и сжечь, к шайтану, эти волосы, черные и блестящие, забранные вверх, а по тонкой шейке — локон… И шейка эта податливо изгибается, беззащитная такая, манящая… Подойти сзади, вжать в себя, чтоб сразу поняла, насколько все серьезно… И вонзится зубами в мягкую, манящую плоть. Оставить свое клеймо на самом видном месте! Чтоб никто не сомневался, чья она! Чтоб все видели: занята! Моя! Моя!
Дышать тяжело, кальян, который мы с Адилем пытались лениво курить до этого проклятого , возмутительного представления, не помогает, не успокаивает.
Я смотрю, как посторонний мужчина трогает женщину, которую я считаю своей, несмотря ни на что, и понимаю, что терпения уже нет. Нервы истончились, не в последнюю очередь благодаря ей, самой моей жуткой проблеме в жизни. И самой сладкой.
Она хороша. Она настолько хороша, что , увидев ее сегодня в начале вечера, я едва сумел сдержать себя. Ярость, бешенство пополам с диким желанием захлестнули вены, заменив кровь, вытеснив с таким трудом найденное хладнокровие.
А ведь я старался. С того самого дня, когда приказал развернуть машину на полпути, так и не показав Наире дом, купленный специально для нее и ее ребенка. Ребенка, которого я готов был признать своим, даже не видя. Просто потому, что это — плоть от ее плоти.
Да, совсем я стал тряпкой, мягкой патокой рядом с ней. Ни отец, ни тем более дед не поняли бы. И не приняли.
Но их нет в живых, а больше мне не перед кем отчитываться.
О том, что моя жена сбежала, знает ограниченный круг людей, и эти люди, если надо, будут молчать.
Я менял свое решение по отношению к Наире столько раз, что сам себе стал напоминать медный флюгер на нашей детской крепости.
Желая наказать, я сходил одновременно с ума от жаркой потребности обладать и готов был… Да на все готов был!
Но ее слова, отчаянное сопротивление, вывели мое безумие на новый уровень. Она не хотела без любви. Мой отец и, особенно, мой дед просто усмехнулись бы в ответ на такое смехотворное заявление. Какая любовь, женщина?
Женщины не умеют любить. Они просто умеют подстраиваться. Это обмен. Мужчина уважает, заботится, обеспечивает, женщина — отдает себя и рожает детей. Все честно.