Глава 38
Пытаюсь остановить, горю вся от его губ, внутри, в сердце, пожар!
Азат опять меня обманул, подобрался так близко, прекрасно зная, что я не могу сопротивляться по-настоящему. Всевышний, кого угодно другого оттолкнула бы, сражаясь, как дикая кошка, а его…
К тому же его слова не дают прийти в себя, не могу до конца их осмыслить, теряюсь…
Он не про меня говорил, не про меня… Он меня любил… Любит… Любит…
Он первый раз мне говорит это с момента нашей новой встречи здесь, в Швеции. И слова проникают под кожу, уже горящую от его поцелуев.
— Я не… Азат… — задыхаясь запахом его кожи, дурманящим, сводящим с ума, все же пытаюсь остановить, но Азат легко преодолевает мое сопротивление, мягко, но настойчиво целуя в шею, ниже, в ложбинку между грудей… Он знает все мои слабые места, знает, от чего я воспламеняюсь, горю…
— Сладкая… Такая сладкая… С ума сводишь… Все время… Пожалуйста… Ни о ком не думал, никого не хотел все это время…
Его слова бьют прицельно в сердце теперь. Он ни о ком не думал… У него никого не было? Год? Да? Он же говорил… А я не верила. А теперь… Верю…
Азат не мог заставить меня подчиниться, когда был Зверем, жестоким и настойчивым. Но сейчас я покоряюсь ласке. И тону в его объятиях, ощущая себя полностью так же, как в наш первый раз, в пещере, где не было Зверя. А был мой мужчина, мой защитник, тот, кто всегда утешит, всегда поддержит…
Диван под под моей спиной мягкий, я утопаю в нем, цепляюсь за крепкие руки Азата, в попытке обрести хоть сколько-нибудь устойчивое положение, хоть немного прийти в себя, осознать…
— Красивая моя… — шепчет он мне на нашем родном языке, — жамали…
Его голос звучит, словно чарующая песня, сладко и завораживающе.
А руки скользят, мягко-мягко, осторожно… Но так умело, что спустя пару мгновений оказываюсь перед ним в одном белье. Ужасное платье подарила мне Лаура! Предательское! Расстегивается одной только молнией сбоку!
Азат на мгновение замирает, жадно разглядывая меня, и это так стыдно! Пытаюсь закрыться, но он не пускает, разводит руки по сторонам, наклоняется, жарко дыша в губы:
— Моя сладкая, моя, моя…
Не дает мне ответить, целует, уже грубее, яростнее, но все равно осторожно, словно сдерживает рвущегося на волю зверя.
Я отвечаю. И обнимаю. И умираю от наслаждения, от давно, казалось бы, и навсегда забытого ощущения мужской тяжести на себе, от сладкого отречения самой себя, от того, что без остатка, до дна, только ему… Это гибельное чувство, оно меня когда-то чуть не убило. И сейчас я понимаю, насколько опасно его возвращение. Но сделать ничего не могу больше, лечу на огонек с отчаянной храбростью мотылька-однодневки.