Шок настолько силен, я до такой степени этого не ожидал, что в голове нет никаких мыслей, кроме глупых, обрывочных: “Сын… Как… Она же… Это же…”
Маленький я на руках у моей женщины улыбается и тянет ко мне руки.
Моргаю, ощутив неожиданную резь в глазах. Сухие совсем. Все это время я, оказывается, не моргал…
Встаю, потому что он тянет ручки.
Словно деревянный болван для отработки ударов, двигаюсь так же, со скрипом.
Мне бы сейчас, наверно, хорошо еще посидеть… Может, глотнуть чего-то серьезного… Я не пью, совсем, но вот сейчас остро жалею об этом. Требуется, очень.
Наира смотрит на меня, не отрываясь, в огромных глазах страх и ожидание. Я потом это все буду обдумывать, я потом буду задавать ей вопросы… Все потом.
А сейчас маленький мальчик, так похожий на меня, тянет руки. Зовет. И я иду.
Подхожу близко, Наира открывает рот, что-то сказать хочет, но я отрицательно качаю головой. Не сейчас. Я все равно не услышу.
Протягиваю ладонь, с удивлением, словно со стороны, отмечая, что пальцы подрагивают… Ничего себе…
Дотрагиваюсь до щеки сына, поражаясь, насколько она нежная. Он тянет руку и хватает меня за палец. Замираю, не в состоянии что-то сказать, понимая, что никакая сила меня сейчас не заставит отнять у него свою ладонь. И никакая сила не заставит сейчас отойти от него хотя бы на шаг.
Наира что-то говорит опять, тихо, я не слышу, она повторяет, потом еще раз…
На третий раз до меня доходят ее слова:
— Хочешь подержать?
И тут же пробирает дрожью: как его можно взять? На руки? А если… Если уроню? Придавлю? Не так возьму?
И в то же время понимаю, что ни за что не откажусь…
Наира аккуратно протягивает мне сына:
— Вот так… Его пока не надо присаживать, полулежа держи…
Убеждается, что я держу крепко, и убирает руки. Отходит на шаг, смотрит на нас, меня и моего сына, и глаза ее блестят так невыносимо ярко, что ощущаю ожоги на коже.
А сын доверчиво улыбается, спокойно лежа в моих руках, тянет маленькую ладошку, чтоб ухватить за бороду. Похоже, он впервые видит бородатого мужчину и очень заинтересован сейчас, увлечен.
Чуть наклоняюсь, чтоб ему было удобнее, сын добивается своего, крепко хватая меня за бороду, и счастливо улыбается. Правда, потом пальчики соскальзывают, слишком мало длины.
Сын хмурится и пробует еще раз. Упорный. Как и его отец. Я помогаю, прибижая его к лицу.
— Я… — голос хрипит, болью дерет горло, но я продолжаю, — я… Отращу ее такой длинной, чтоб тебе было удобнее держаться. Да?
И, клянусь, он кивает! И взгляд темных глаз такой внимательный, осмысленный!
Он меня понимает!
Ощущение целостности мира оглушает. Только сейчас я понимаю, что до этого вообще не жил… Не понимал, что не живу… Ходил, ел, дышал… работал, решал какие-то вопросы… Искал свою женщину. Наказывал ее за предательство, за то, что плохая мать, за то, что хочу ее до сих пор до дрожи в руках и темноты в глазах, за то, что она имеет надо мной мистическую, жуткую власть.