— Я так боялась, что не долечу, — шепчет она. — Тайфун… Рейс всё переносили и переносили. Я думала, боги против нас.

— Тише. Ты здесь. Это главное.

Я отстраняюсь, заглядываю ей в лицо, и улыбка у меня выходит, наверное, кривая. Сергей Сергеевич, подошедший забрать сумку, на секунду застывает рядом, окидывает Мизуки своим цепким взглядом — он у него профессиональный, всё подмечающий — и едва слышно, одними губами, наклонившись ко мне, роняет:

— Витя, мне кажется, ей к врачу надо. Уж очень бледная. Анемия

Я молча киваю. Не нашёл, что ответить. Потому что то же самое колотится у меня внутри с той секунды, как она вышла из гейта.

— Что он говорит? — интересуется Мизуки, поворачиваясь к охране и слегка кланяясь

— Тебе к врачу надо. Ты худая и бледная.

— Нет, нет, я в порядке! Просто тяжелый перелет.

Ну может быть. Устала, долгая дорога.

— Тебе надо поесть. Что-то калорийное. Хочешь в японский ресторан поедем? Какие-то еще, наверное, открыты.

— Нет, давай сначала в отель. Приму душ.

Охрана уже подхватывает её немудрёный багаж. Идём через пустой ночной терминал к выходу, и я веду её под локоть, чувствуя ладонью каждую косточку.

В машине она садится рядом, прижимается к моему плечу. За окном плывут мокрые огни шоссе, отблески ложатся ей на лицо — и в этом неровном свете оно кажется ещё бледнее.

— Как ты? — спрашиваю тихо, чтобы не слышали впереди. — Как… всё проходит? Тебя не тошнит, ничего не болит?

— Всё хорошо, — отвечает быстро. Слишком быстро. — Правда, Витья. Всё чудесно.

— Мизуки!

— Что? — она поднимает на меня глаза, и в них вызов пополам с мольбой не спрашивать. — У меня всё отлично. Немного осунулась — так это от перелёта, я почти не ела в аэропорту, разве там нормально поешь?

Она слабо улыбается, гладит меня по щеке холодными пальцами. — Я знаю тебя. Перестань хмуриться, ты пугаешь свою Мизуки сильнее тайфуна.

Я ловлю её руку, целую тонкое запястье и заставляю себя улыбнуться в ответ. Но внутри ничего не отпускает. Она храбрится. Сидит, выпрямив спину, как учили в окия, держит лицо — это у неё годами отработано, держать лицо при любых обстоятельствах. Только меня этим не обманешь. Слишком хорошо я помню, какой она была в Токио — живой, смеющейся, лукавой, прикрывающей рот ладошкой. А сейчас передо мной её бледная тень, и тень эта улыбается мне через силу.

— Расскажи лучше про тайфун, — прошу я, чтобы не давить. — Сильно натерпелась?

И она рассказывает — про забитый людьми аэропорт, про спящих прямо на полу пассажиров, про то, как трижды объявляли посадку и трижды отменяли, как добрый господин Тагути прислал за ней человека и устроил в гостиницу, и как ей было неловко принимать столько заботы. Потом спрашивает про гастроли, мы обсуждаем концерты, последние новости. Говорит она оживлённо, мне в угоду, а голос всё равно слабый, и к концу пути совсем сходит на шёпот, и она замолкает, опустив голову мне на плечо. Задремала.