— Извини, что разбудил…
Я объяснил ему всё. Что ночью у Мизуки открылось кровотечение, что мы в Lenox Hill, что ребёнок, слава богу, жив, но дело серьёзное — угроза прерывания, гематома, что ей предписан строгий постельный режим на много недель, может, на полгода, до конца беременности. И что лететь ей теперь обратно домой в Японию нельзя ни в коем случае. Что она остаётся здесь, в Нью-Йорке, надолго. И что мне нужна — я так и сказал — самая лучшая палата в этом госпитале. Отдельная, тихая, со всем уходом, какой только есть. На полгода вперёд. Сколько бы это ни стоило. Я выпишу чек в банке Амброзиано на любую сумму.
Майкл проснулся окончательно где-то к середине моего монолога. И, надо отдать ему должное, не задал ни одного лишнего вопроса — ни про газеты, ни про репутацию, ни про то, как это всё будет выглядеть. Сказал только, что всё устроит сам, мне светиться рядом пока не надо. Что у него в этом городе нужные связи, что к утру у Мизуки будет лучшая палата, лучшие врачи, отдельная сиделка. Чтобы я о деньгах даже не думал, разберёмся потом. И чтобы я, главное, перестал так себя накручивать. «Витя, послушай меня. Ничего критического не случилось. Ребёнок жив, она жива, всё остальное решаемо. Как говорят евреи, „спасибо Господи, что взял деньгами“. Я всё решу. Ты только не волнуйся так, слышишь?»
Я повесил трубку и постоял, привалившись лбом к холодному металлу автомата.
Ничего критического не случилось. Может, и так, Майкл. Может, и так.
Глава 26
Всю следующую неделю я метался по Нью-Йорку, как борзая на гону. Подписал рекламные контракты с модными домами Армани и Кельвина Кляйна, дал полдюжины интервью в СМИ — журналисты раскопали историю с автобусом, поднялась волна. Потом перерезал ленточку в фирменном магазине SONY — вспышки так били в глаза, долго не мог промограться. Город сжимал меня в кулаке и тряс, как погремушку, а я только успевал перебирать ногами, чтобы не упасть.
Финальной точкой стала встреча съёмочной группы «Крепкого орешка». Там я наконец увидел вживую Дольфа Лундгрена — здоровенный, под метр девяносто три, белобрысый швед с лицом, будто высеченным из льдины, и неожиданно мягкими, интеллигентными манерами — всё-таки химик-инженер, не только кулаки. Мы ещё раз прошлись по сценарию, проговорили амплуа: Дольф — злодей, Жан-Клод — я, Годунова я всё-таки решил пристроить к этой компании террористом. Один раз получилось, получится и второй. Лукас был доволен, Гор потирал руки, считая будущую кассу. Дело двигалось.
Не забывал я и про тренировки с Пончо. Крайняя состоялась 10 октября. Переодевшись и размявшись, я поинтересовался у тренера, чем мы будем заниматься.