из одних только гренадеров гвардейских полков, находился в ропшинском дворце бессменно, и надзор за узником осуществлялся неукоснительно. Выпускать императора из комнаты на террасу или в другие покои дворца, а тем более в сад, было запрещено. Когда он попросил разрешения погулять и подышать свежим воздухом, Алексей Орлов, который осуществлял главный надзор за Петром III, наружно изъявил согласие. Но, отворив двери, мигнул часовым. Которые тотчас скрестили штыки и преградили дорогу бывшему императору. Первоначально намечалось вывезти из Шлиссельбурга в Кексгольм другого царственного узника – Ивана Антоновича, а на его место поместить Петра. Но вскоре приказ был отменен. По свидетельству секретаря датской миссии Шумахера: «Петр Федорович от рождения был слабого, болезненного сложения; дряблый телом и духом, он жил впечатлениями минуты, то безгранично самоуверенный, то бессконечно растерянный. Впечатления, пережитые им 28 июня, были ему не по плечу, слабый организм не выдержал бурных толчков, и Петр несколько раз падал в обморок. Удар 29 июня сломил его окончательно. Все тридцать пять лет, прожитых им на свете, он сознавал себя то герцогом, то великим князем, то императором; ему не легко было освоиться с новой ролью не только частного человека, но арестанта, окруженного стражею». И вот в такое-то время монарх подписал отречение, полностью включенное в манифест Екатерины от 6 июля 1762 года: «В краткое время правительства моего самодержавного Российским государством самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительства владеть Российским. Почему и восчувствовал я внутреннюю оного перемену, наклоняющуюся к падению его целости и к приобретению себе вечного чрез то бесславия. Того ради помыслив, я сам в себе беспристрастно и непринужденно чрез сие объявляю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на век мой отрицаюсь». Из Ропши он по-французски пишет письмо жене: «Ваше величество, если вы совершенно не желаете смерти человеку, который достаточно уже несчастен, имейте жалость ко мне и оставьте мне мое единственное утешение Елизавету Романову Воронцову. Вы этим сделаете большое милосердие вашего царствования: если же ваше величество пожелало бы меня видеть, то я бы был совершенно счастлив. Ваш нижайший слуга Петр». Последнее его письмо – на скверном русском языке – с сохранением орфографии и пунктуации: