(Парижский Божий приют — современный вид)

Теплый июньский день ласково выгревал мостовую, по которой от Отель-Дьё к собору неспешно прогуливаясь шли два человека. Один из них был не то, чтобы стар, скорее всего болен: в глаза бросалась желтоватая кожа, высохшее лицо, тощая фигура, длинные седоватые усы спускались на бороду, которую человек аккуратно подстригал. Ему могло быть и сорок лет, и все шестьдесят. Он был одет в темно-серый костюм, при этом еще и ежился, как только попадал в тень от деревьев. Вторым был строго одетый человек среднего возраста, плотный, обладатель мясистого лица и носа с небольшой горбинкой, немного более упитанный, чем мог бы себе позволить обычный обыватель. Полный человек — это признак благосостояния, хорошую и дорогую еду позволить себе могли немногие. Но при этом мало кто знал, что полнота Умберто Бениньи была фальшивой. Он был мужчиной крепким, коренастым, плотным, но вот полным назвать его было сложно, зато накладной живот не только хорошо скрывал оружие, которое было при нём, но и серьезно менял внешность человека. Он не одел на встречу очки, которыми пользовался при чтении и носил почти постоянно, но для прогулки по городу сей предмет не был критичным, тем паче, что без оного лицо казалось совершенно другим. Умберто был человеком инициативным и неглупым. И руководствовался принципом: хочешь сделать хорошо, сделай сам. План епископа Сен-Дьё не годился ни к чёрту, ни к чёртовой матери! Именно так и проваливают важные дела! Подключают к их исполнению дилетантов! Но как прикрытие настоящего покушения, почему бы и нет? Времени оставалось в обрез, но у посланника папы был один козырь, который он сейчас и вытащил из рукава.

— Маттео, надеюсь, ты не забыл, кто подарил тебе спокойствие и несколько лет жизни?

— Девять лет, монсеньор, девять лет! Несмотря на то, что болезнь принесла мне адскую боль, возможность быть с моей Жанной эти годы стоят всего, я благодарен вам, монсеньор.

— И что говорят врачи?

— Они ничем не могут помочь. Дают мне пару месяцев. Максимум, половину года. В следующем году меня, монсеньор, на этом свете уже не будет. И единственное о чём я сожалею, так это о том, что не успел обеспечить дочери хорошее приданное. Нет, я ей кое-что оставил, но…

— Маттео, я могу выкупить у тебя эти полгода жизни. Жанне хватит на приданное. И еще… я прослежу, чтобы она вышла замуж за достойного человека.

— Вот как… и что вы хотите, монсеньор?

— Два метких выстрела, ничего более.

— На такое я пока еще способен. Рука не дрогнет. Насколько я понимаю, третью пулю надо тоже использовать?