И тут же вспомнилась фраза из фильма: «Где у вас течёт? — У нас всюду течёт». И это правда.
Глава четвертая. Мы, Николай Вторые
Глава четвертая
Мы, Николай Вторые
Станция Дно[1]
10 мая 1889 года
Утром мажу бутерброд —
Сразу мысль: а
как
народ?
И
икра не
лезет в
горло,
И
компот не
льется в
рот!
(Леонид Филатов)
В. кн. Николай Михайлович
Это обидное чувство, когда до короны всего один взмах рукой, одна фраза, каких-то пять секунд. И ты не можешь их сделать. Императорский поезд встал на станции Дно. Причина остановки была простая: у пошедшего вперед эшелона с конногвардейцами сломался паровоз, его сейчас должны были срочно заменить. Но время шло, как же быстро шло время! Ему пришлось неделю проторчать в Санкт-Петербурге, изображая личное участие в разгроме мятежа гвардии, а потом эта быстрая и глупая инсценировка похорон императора, на которой кроме него присутствовали только те дипломаты, чьи миссии остались в старой столице, не спешившие перебраться в Москву. И если в городе на Неве удалось более-менее быстро восстановить порядок, то Москва молчала. А в Первопрестольной и Государственный совет, и Сенат, и Кабинет министров, и Генеральный штаб, черт возьми! А более всего Николая возмутил тот факт, что третьего мая в той же древней и одновременно новой столице рано утром вышел манифест Государя Михаила Николаевича о введении соправления, где он, старший сын царя, Николай, объявлялся этим самым соправителем! В обед эти газеты появились и в Санкт-Петербурге. Но маховик заговора был уже запущен. Конечно, он выпустил манифест от своего имени, но…
Вышел прогуляться на перрон. Почему-то это место ему не понравилось. Вроде бы станция, как станция, но что-то было неправильным и в этой станции, и в этой остановке. Какой-то голос свыше подсказывал, что не стоило тут останавливаться. Кто его знает, почему. Николай быстро вернулся в вагон, запросил кофе с коньяком. Потом передумал. Заменил коньяк на водку, а кофе на чай. Вскоре принесли требуемое. Он махнул стопку благословенной в полном одиночестве: видеть кого-нибудь ему совершенно не хотелось. Чай, как он и любил, принесли сразу три стакана. Он какое-то время понаблюдал за тем, как тает в янтарной жидкости кусочек сахара, потом стал хлебать жадно, большими глотками, почти обжигая себе горло, так выпил два стакана подряд и только третий пил уже не спеша, вдумчиво. Но мысли его были так далеки от станции Дно, на которой Николаю Второму рекомендовано было не задерживаться: плохая примета. Но остановка затянулась. Надо всё-таки размять ноги…
Примерно через пол часа, когда адъютант сообщил, что можно отправляться, соправитель Императора Всероссийского, цесаревич Великий Князь Николай Михайлович, затянутый в мундир ротмистра гвардии, направился к своему личному вагону императорского поезда. Не смотря на промозглую и одновременно сырую погоду его шинель была расстёгнута, открывая лунному свету и ветру два ордена: Святого Георгия и Владимира четвёртой степени. Он двигался, опустив глаза долу и его свита, а также железнодорожники, обхаживающие состав, старались убраться подальше, как будто перед ними был сам Каменный Гость. Такая предусмотрительность объяснялась не только боязнью попасться под горячую руку человеку, который сумел пережить и подавить бунт гвардии, потерять отца и приобрести императорскую корону. Со скоростью распространения слухов не может поспорить не только стрела или винтовочная пуля, но даже и артиллерийский снаряд.