вас, от него веет такой добротой. И нужно много времени, чтобы разобрать, что вместо чувства этот человек полон только сентиментальности. Но первое впечатление, которое производит этот человек, – вы чувствуете полное доверие к нему, и я понимаю, что несчастная госпожа Арцимович, когда он вошел ночью в ее спальню, могла доверчиво говорить с ним, не опасаясь за свою жизнь. – Разве такой человек может убить? Полуляхову нет еще тридцати лет. Он вырос в уверенности, что будет жить богато. Он рос у дяди, старого богатого торговца, который постоянно говорил ему: – Умру – все тебе останется. Полуляхов учился недолго в школе, но настоящее воспитание получил в публичном доме. Взяв из школы, дядя поставил Полуляхова в лавку, чтобы сызмальства приучался к торговле. Приказчики, чтобы им удобнее было красть, начали развращать хозяйского племянника. С двенадцати лет они начали его брать с собой в позорные дома. Полуляхов был красивый мальчик, женщины ласкали и баловали его. – Конечно, они были мне не нужны. Но мне нравилось там. Каждый день приказчики говорили: а тебе такая-то кланяется, тебя опять просили привести. Это льстило мальчику, и он таскал из кассы, чтобы ходить туда. – Музыку, танцы, женщин – это я очень люблю! – с улыбкой говорит Полуляхов. Так тянулось лет пять. Чтобы прекратить воровство приказчиков, дядя взял кассиршу. Полуляхов соблазнил эту молодую девушку, и она начала для него красть. – Я к ней подольщаюсь: «Возьми да возьми из кассы». А украдет для меня, я туда, к своим, и закачусь. С этой кассирши Полуляхов и стал презирать женщин. – За слабость ихнюю. Просто погано. Все, что хочешь, сделают, – только поцелуй. Чисто животные. Женщины скоро надоедали Полуляхову. – Понравится – подольщаешься. А там и противно станет. Такая же дрянь, как и все: чисто собачонки, избей, а приласкал, опять ластится. Я их даже и за людей не считаю. При наружности Полуляхова верить в его большой и скорый успех у женщин можно. – И противны они мне, и жить без них, чувствую, не могу. Злоба меня на них на всех брала. Полуляхову доставляло удовольствие тиранить, мучить, причинять боль влюблявшимся в него женщинам. Когда ему было около восемнадцати лет, дядя открыл воровство, выгнал кассиршу и прогнал Полуляхова из дому. Полуляхов пустился на кражи, но «неумелый был», скоро попался и сел в тюрьму. Это было для Полуляхова «вроде как университет». – Тут я таких людей увидел, каких раньше не думал, что есть на свете. Что я раньше, как дядя выгнал, воровал! На хлеб да на квас! А тут