– Я рад, что мы хоть в чем-то пришли к согласию. – Мунтадир пошевелился на подушках, чтобы облегчить боль в спине. Хотя чувствовал он себя лучше, чем прежде, когда его только освободили из подземной темницы – тогда его брату и Джамшиду в буквальном смысле пришлось нести его на руках, – его тело все еще было безобразно хрупким, и после малейшего движения ему приходилось переводить дух.

Нари обратила на это внимание.

– Поешь, – сказала она, подталкивая к нему чашу с манной кашей, которую она пыталась скормить ему все утро, словно он был капризным ребенком. – Ты настоящий скелет.

– Очень недобрая характеристика. К настоящему времени я уже похож на гуля, не совсем лишенного привлекательности. – Мунтадир помотал истонченным запястьем. – Насколько я понимаю, это было условием моего освобождения отсюда.

– Я бы хотела, чтобы ты провел в лазарете еще несколько дней. Тебе нужен отдых.

– И это говорит женщина, которая менее двух дней назад, двигая горы, упала в обморок от напряжения, но уже вернулась на работу. – Нари недовольным взглядом посмотрела на Мунтадира, а тот поднял руки в примирительном жесте – его бывшая всегда немного пугала его. – Тут у меня Зейнаб совсем рядом за углом. Она будет ухаживать за мной и засовывать мне в рот еду еще нахальнее, чем ты, клянусь тебе.

– Хорошо. – Пристальный взгляд Нари (если только это можно было назвать пристальным взглядом, потому что Мунтадир привык видеть в нем только различные уровни агрессии: от желания сжечь весь мир до желания сжечь персонально его) теперь пронзал его с большего расстояния – она отодвинулась от него и взяла в руку свою чашку чая. – Али остается с вами двумя?

– Зейди не давал о себе знать с того дня, как оставил лазарет, но я и не ждал от него иного. Я думаю, гражданский хаос, в котором он может изматывать себя до изнеможения, переписывая налоговый кодекс и превращая тронный зал в благотворительную столовую, это настоящий рай для моего брата.

– М-м-м. – Нари издала звук, который был тщательно выверен таким образом, чтобы в нем не слышалось ни удовольствия, ни неудовлетворенности.

Губы Мунтадира искривились в то, что можно было бы назвать улыбкой, если бы он чувствовал, что снова может улыбаться.

– Зейнаб говорит, что вы двое держались за руки у тебя в кабинете.

Ага, вот оно. Он снова ощутил на себе ее убийственный взгляд. Однако дразнить самую опасную персону из тех, с которыми он спал, было предпочтительнее, чем обсуждать куда как более опасные темы вроде его подорванного здоровья, психического состояния и будущего, которого он не мог увидеть.