Это и в самом деле раздражало его. Потому что – о создатель – Даре и в самом деле нравилось слышать свое имя из ее уст.

«Возьми себя в руки». Дара нарочито сел спиной к реке, борясь с желанием проверить, как она там. Это почти походило на желание посмотреть на нее, а он не собирался позволять этой воришке-шафитке водить его за нос и дальше. Несмотря на то ужасающее потрясение, которое он испытал, поняв, что представляет собой Нари, Дара начал испытывать симпатию к тому далекому предку Нахиду, чей путь пересекся с одним из предков из породы людей. Если они хоть отдаленно напоминали Нари, то противиться им, скорее всего, было невозможно. Он провел обеими пятернями по волосам, стараясь думать о чем-нибудь другом, кроме как о звуках всплесков, производимых ее плаванием.

– Поспеши, – потребовал он. – Нам нужно успеть пройти некоторое расстояние, прежде чем наступит ночь.

– А ты еще должен ответить на целую кучу вопросов, как ты обещал в Хиераполисе. Может быть, я останусь в реке, пока ты не начнешь рассказывать об этой предполагаемой войне, в которую ты, по словам Хайзура, ввязался.

Страх охватил Дара. Было немало тем, на которые он не хотел говорить с Нари, и первой в этом списке стояла та самая война.

«Но твое время иссякает». Дара уже принял решение сказать ей, потому что позволить Нари предстать перед королем Кахтани, не сообщив ей о кровавой истории отношений между их семьями, было бы отвратительно.

В особенности поскольку Дара не имел ни малейшего желания быть рядом, когда это случится. У него даже не было намерений входить в ворота Дэвабада. Да и как он мог сделать это? Он не только не имел права возвращаться домой после того, как предал свой народ и своих Нахид… но и, говоря по правде, он боялся. Нари, вероятно, не знала, чем он занимался во время войны, но Дара был абсолютно уверен, что даже четырнадцать столетий спустя джинны ничего не забыли. Его запрут в одной из печально известных камер под дворцом и оставят там мучиться целую вечность. Возможно, он и заслужил такую судьбу, но чтобы добровольно стремиться к ней – нет уж, увольте. Он не настолько ненавидел себя.

Темнота за его закрытыми веками все ширилась, уходила все дальше. Дара открыл глаза, моргнул и увидел Нари перед собой, увидел очертания ее фигуры, подсвеченной заходящим солнцем. На ней была украденная одежда, на ее щеках и в волосах поблескивали капельки воды.

«Глаза Сулеймана, как она красива». При виде Нари у него перехватило дыхание, что, конечно, не могло случиться, поскольку Дара не дышал, и это его чувство длилось лишь до того момента, когда Нари с силой лягнула его по ноге.