Игорь сидел в углу стола, как обычно молчал — но в руках у него был телефон. Игорь с телефоном за столом — нонсенс. У него телефон в рабочее время лежит экраном вниз, в нерабочее — в кармане куртки в коридоре.

А тут — в руке. И он что-то коротко набирал.

Я не хотела, но увидела: открытый чат. Только имя сверху.

Соня.

Я чуть не уронила вилку. Очень профессионально не уронила. Очень профессионально посмотрела в тарелку.

Игорь Корсаков, который принципиально не пишет в мессенджерах и считает любую непрофессиональную переписку тратой времени, — сидел в гостях у моих родителей и переписывался с моей Соней.

Я мысленно завела вторую папку за вечер. Первая — Ева и Кирилл. Вторая — вот эта.

И ни одна из них не была моей. У меня теперь была роль зрителя в чужих историях, и мне, как ни странно, эта роль шла.

А потом случилось то, ради чего, я думаю, и пишутся такие вечера.

Папа разливал по второму кругу свою настойку. Антон что-то рассказывал про работу. Мама пыталась подложить Игорю шестой кусок, Игорь сопротивлялся в своей манере (молча и обречённо). Обычный гул семейного стола.

И в этот гул Артём очень спокойно сказал:

— Александр Александрович. Я хочу кое-что сказать. При всех.

Стол не сразу затих. Папапоставил бутылку. Мамазамерла с тарелкой в руке. Антонперестал жевать. Ева медленно отложила вилку — у Евырадар , она первая поняла, что сейчас будетчто-то .

Я смотрела на Артёма.

Я знала про этого человека многое. Я знала, как он молчит. Как он держит лицо. Как он за полгода учился не прятаться — по своим шагам, медленно, иногда мучительно. Старый Артём — тот, в чёрном костюме, с серыми холодными глазами, который в первый день спросил меня, последняя ли это моя чашка кофе, — старый Артём не сказал бы «при всех»ни при каких обстоятельствах . Старый Артём дозировал. Прятал. Держал на расстоянии.

Этот — встал.

— Я хочу сказатьспасибо , — начал он, и я по голосу поняла, что он волнуется, хотя по лицу не понял бы никто. — За то, что меня сюда пускают. Я в этой семье человек новый. У меня своя семья — мама. Отца нет с двенадцати лет. Я двадцать лет жил так, как будто люди — это переменные, которые надо просчитать. — Он сделал паузу. — Я в этом доме разучиваюсь так жить. Медленно. С ошибками. Полина не даст соврать — ошибок было много.

Антон фыркнул. Папа на него посмотрел. Антон замолчал.

— Я не буду делать предложение, — сказал Артём, и у мамы что-то дрогнуло в лице — она, я думаю, как раз этого ждала. — Не потому, что я не хочу. А потому, что когда я его сделаю, я хочу, чтобы это было между мной и Полиной. Без зала. Без свидетелей. Без вот этого всего. — Он обвёл рукой стол, и в этом жесте не было ни капли холода, наоборот. — Самое важное в моей жизни я хочу делатьтихо . Я слишком долго всё делал громко и пусто. Хватит.