Эдварн глухо застонал, его тело напряглось от боли, но не от той, что причиняют раны, а от той, что несло очищение. Я сам стиснул зубы, чувствуя, как гнилостная псевдожизнь Леса выжигается самой сутью чистой, сконцентрированной силы природы, которую отдавал Мимио.

Я видел, как кожа на груди эдварна и на моем плече начала менять цвет. Серо-зеленый мерзостный оттенок уступал место здоровому, розовеющему цвету плоти. Крошечные бугорки лопались и исчезали, не оставляя и следа. Воспаление по краям ран спадало на глазах, оставляя лишь чистую, хоть и страшную на вид, плоть. Напряженные мышцы расслаблялись, дыхание из прерывистого и хриплого становилось глубже и ровнее.

Процесс занял не больше нескольких минут, но показался вечностью. Когда последняя черная пылинка растворилась в свете, Мимио пошатнулся и рухнул на солому. Его свечение стало тусклым, едва заметным. Он издал слабое, едва слышное «ми…» и вернулся в топор, истощенный до предела. Но он сделал это. Его силы, даже в таком состоянии, хватило, чтобы выжечь заразу.

Теперь можно было бороться за жизнь, а не медленно умирать от гнили. Одно расстраивало, мой Путь Целителя был способен лишь на подавленин низкоуровневых инфекций, но никак не для излечения тела.

Сейчас же… Вода. Мне нужна была вода и бинты.

Я обыскал сарай с лихорадочной поспешностью. И нашёл! В углу валялась старая, полуразбитая кадка, а в ней — немного мутной, но относительно свежей дождевой воды. Рядом — кучка тряпок, вероятно, когда-то использовавшихся для уборки. Они были грязными, но я тщательно выжал их и прополоскал в воде. Я понимал, что толку от этого было не много, но я делал все, что мог. Все, что было в моих силах.

Я принялся обрабатывать раны. Стирал запекшуюся кровь, промывал страшные рваные отверстия, туго перевязывал их полосками тряпок.

Лишь когда его раны были хоть как-то перевязаны, я позволил себе заняться собой. Со стоном сняв с себя остатки доспехов. Тело покрывали синяки и ссадины, но хуже всего были несколько глубоких рваных ран на боку и предплечье. Они сочились кровью и грязью. Стиснув зубы от боли, я принялся промывать их той же мутной водой. Холодная жидкость обожгла плоть, заставив меня вздрогнуть. Грязь и запекшаяся кровь медленно отходили, обнажая воспаленную от повреждений плоть. Я выжал тряпку получше, и жидкость, смешанная с моей кровью, потекла по руке. У меня не было ни зелий, ни мазей, только этот жалкий, почти символический жест очищения. Я оторвал от менее грязной тряпки несколько длинных полосок и туго, почти до онемения, перетянул самые страшные раны, стараясь хотя бы остановить кровь.