Гамлет и Горацио на кладбище

Эжен Делакруа, 1835. Städel Museum

Да, могильщик жил в каморке на самом кладбище и был не только тем, кто копает могилы, но и сторожем. Ведь кладбище отнюдь не пустовало. Там находилась каменная и весьма основательная кафедра проповедника, так что Слово Божие и размышления клирика на тему этих слов звучали для заинтересованной аудитории весьма часто. А если проповедник был хорош, то прийти послушать его могли несколько десятков, а то и сотен человек. Сотни, конечно, редкость, но десятки — число вполне ожидаемое. Особенно для огромного кладбища Невинноубиенных. Но большие сборища бывали там и по вполне светским поводам, например собрание того или иного цеха могло проходить на кладбище. И здесь интересный и чисто средневековый момент. Одно и то же место могло наделяться разными значениями. Помните, что кладбища занимали не пустырь, а церковный двор? Так вот, почтенные мастера могли собраться в храме своего небесного покровителя, отслужить литанию или даже мессу своему патрону, а потом выйти на воздух решать насущные вопросы.

Там же могли торговать самым разным товаром: от хлеба до четок, от образков святых и гравюр с душеспасительными сюжетами до духов, перчаток и прочей галантереи. Ведь там, на кладбище, среди плит прогуливались влюбленные, и юный шалопай, разжившись парой лишних монет, мог, придя заранее, купить что-нибудь предмету своей страсти. Или же украсить себя. Там же проститутки могли поджидать клиентов — тех самых юных (или не очень юных, но молодых душой) шалопаев, которых барышни отвергли. Там находили прибежище нищие и воры. Один французский поэт, описывая превратности земного бытия, как-то заметил, что в костер, у которого нищий сушит свои лохмотья, может попасть и твоя кость. Что-то подобное замечал и Шекспир: «Державный Цезарь, обращенный в тлен, пошел, быть может, на обмазку стен». Так что место это было весьма далеким от мира молчаливого и строгого молчания, каким мы привыкли себе его представлять.

Могильные плиты Которского кладбища, Черногория

Личный архив Игоря Лужецкого

Люди городского прево обходили кладбище не из суеверного ужаса, просто кладбище — освященная земля: городская стража там никого не ловила, а представители сомнительных (и откровенно преступных) профессий находили здесь убежище. Нечасто выгоняли их и клирики, так как кладбище — церковный двор: вдруг именно в этот самый миг распутная Рыжая Мадлен не клиента ловит, а слышит голос ангела. Еще минута, и она, громко прокляв подлую жизнь свою, в порыве вдохновения — святого чувства — станет новой Марией Египетской. Так что пусть стоит.