И, пользуясь таким статусом кладбища, там любили встречаться для сомнительных вещей. И не только воры и проститутки. Помните, где Атос назначает д’Артаньяну встречу? На кладбище. Он говорит намеком: «У монастыря Дешо». Но где у монастыря драться? Не на паперти же. А тихое место у монастырей только одно.
Отвлечемся ненадолго. Этот монастырь принадлежал монахам ордена босых кармелитов (фр. Carmes-Deschaussés или, если коротко, Deschaus — Дешо) и прославился печальной, но великой славой в годы Французской революции. Революционеры по своей привычке превратили монастырь в тюрьму и принуждали монахов и священников присягнуть Конституции и нации. Но монахи, уже принесшие свою присягу Господу, присягать кому-то еще отказывались напрочь. За что, вместе со священниками храма Святого Сульпиция, они были жестоко убиты прямо на паперти монастырского храма Святого Иосифа.
Закончим на этом с отступлениями и перейдем к символизму кладбища Высокого Средневековья. Итак, собор задает вертикаль всему городу и особенно храмовому пространству соборного ансамбля. А кладбище задает горизонт. Оно являет собой мир материи, которой должно быть искупленной и воскрешенной. И эта иконография кладбища прослеживается в нескольких вещах. С одной стороны, мы видим массу неструктурированной материи, которая ждет своего Творца и Искупителя. И эта материя явлена нам в строгости разобранных человеческих останков. Вот она, лежит и ждет гласа, который обратится к ней, как древле обращался к Лазарю. Это мир полной статики, мир запертого и забытого склада. Да, все лежит ровно и на своих местах, но пока никто не призовет, оно будет недвижимо.
С другой стороны, кладбище — мир постоянного круговорота материального, в христианском понимании этого слова: что-то постоянно происходит, но не происходит на самом деле ничего. Кто-то приходит найти проститутку, кого-то пронзают рапирой за батистовый платок, что-то шумно решает цеховое собрание, кого-то гурьбой колотят за попытку срезать кошель. А кто-то подвернул ногу, попав башмаком в яму от вывороченной плиты. И теперь он сидит на ступенях кафедры проповедника и читает забытые почтенным монахом листы с тезисами, приготовленными к диспуту. И кто-нибудь из них вдруг зацепится взглядом за камни собора и поднимет глаза к небу.
А с третьей стороны, собор и кладбище — средокрестие мирового креста. Храм — вертикаль, влекущая к горнему, кладбище — горизонталь, включающая в себя все дольнее. И что логично, храм и кладбище были для средневекового человека местом пересечения всех миров, то есть мира загробного с миром живых.