К месту падения, гудя сигналами, рванулись пожарная и санитарная машины — на подножке последней фигурка в белом халате. Следом за ними бежали летчики и техники. Экспат дернул, матерясь, тугие защелки, выпрыгнул на плоскость, соскочил вниз и, не чуя под собой ног, припустил к месту падения штурмовика.
«Только попробуй мне сдохнуть, - билось в голове подстреленной птицей. - Прорва, зараза, только попробуй!»
Глава 2
- Пропустите! Да пропустите же! - Григорий распихивал столпившихся вокруг разбитого самолета людей. Кто-то попытался его остановить, но Дивин на ходу, не останавливаясь, злобно оскалился и от него мигом отстали.
«Ильюшин» выглядел неважно. На первый взгляд казалось, что он разлетелся на тысячу деталей. Мотор улетел в одну сторону, плоскости — в другую. Хвостовое оперение от удара глубоко ушло в землю. Несколько человек разбрасывали обломки, искали экипаж.
- Вот стрелок! - крикнул кто-то.
- Жив?
- Какое там, - красноармеец из БАО безнадежно махнул рукой. - Его, видать, еще в воздухе наповал.
- Летчик! Летчика ищите! - экспат оттолкнул стоявшего на дороге человека и полез в искореженную кучу металла.
- Эх ты ж, мать-перемать!
Прорву вытащили из изувеченной, смятой и простреленной кабины всего в крови. Врач торопливо расстегнул куртку, припал ухом к груди. Потом полез проверять пульс.
- Что? - не выдержал кто-то. На него зашикали — не мешай доктору!
- Жив! - Врач ловко сделал укол. - Срочно на носилки и в медсанбат!
Проводив санитарную машину, экспат опустился на подножку пожарки и зашарил в карманах куртки, отыскивая папиросы. Доктор коротко сказал, что вроде бы ничего страшного с Рыжковым нет. Сильно ударился о приборную доску. Но это на первый взгляд, точно будет известно позднее, после всестороннего осмотра. Что ж, и на том спасибо.
А вот стрелок действительно погиб. Пушечный снаряд «фоккера» угодил прямо в голову. Страшное зрелище, не для слабонервных. Хоть и привыкаешь на войне к смерти, видишь ее в самых разных обличьях, но каждый раз, когда дело касается кого-то знакомого — пусть даже мимолетного — к этому примешивается острая горечь утраты. Григорий встречал людей, которые придерживались совсем иных взглядов и относились к гибели товарищей равнодушно, с холодной отстраненностью, и даже где-то немного завидовал такой способности закрыться, но сам нет-нет, да и обнаруживал, что панцирь души получал болезненные пробоины.
Вот и сейчас. Смерть стрелка прошла где-то на периферии и оставила внутри лишь крохотную зарубочку, а вот ощущение, что погиб и Прорва неожиданно взорвало сознание. Надо же, вроде и не были так близки, как с Малаховым, и ругались частенько, и убить даже один раз готов был Рыжкова на полном серьезе, а вот поди ж ты!