Темнота лопнула. Трассы пошли низко, на уровне колена, кося камыш у обочины и людей за ним. Кто-то закричал. Передние из веденеевской группы, уже выскочившие на грейдер, упали — не залегли, упали.

— Назад! В лес! — рвал глотку Веденеев. — Прикрыть ра…

Его срезало на полуслове — Корнев увидел, как лейтенанта швырнуло, развернуло, бросило в кювет.

Доли секунды. Корнев действовал, не думая, потому что думать было некогда — было только то, что вбито намертво: вспышка пулемёта — вон она, от сарая, ритмичная, и пулемётчик прикован к ленте, к сектору. Залёг за бугром у дороги Гриша на волокуше; рядом Нина, вжавшись; Гордеев бьёт из винтовки на вспышку, но винтовка против пулемёта — что комар.

— Гордеев! Дегтярь у кого?! — крикнул Корнев.

— У Сёмина! — Старшина мотнул вбок.

Корнев перекатился к Сёмину — тот лежал с ручным пулемётом, дрожащими руками не попадая диском. Корнев выдрал у него ДП, лёг, упёр сошки в бугор. Он знал эту машину — разбирал на спор, на реконструкции, вслепую. Прицел — на вспышку, поправка на темноту, чуть выше. Очередь. Короткая, на три патрона, как учили, не поливом. Ещё. Ещё.

Немецкий пулемёт у сарая захлебнулся.

Не навсегда — Корнев знал, что не навсегда, что там сейчас меняют позицию или заводят второй номер. Но эти несколько секунд тишины — это были жизни.

— Тащи всех в лес, живо! — заорал он, не отрываясь от прицела. — Раненых — первыми! Я держу!

И они потащили. Гордеев — Гришу, Нина — Кочергина, бойцы — кого успели подхватить. Корнев бил короткими по сараю, не давая немцу высунуться, пока последний из живых не скатился в чёрный лес. Потом сам, выдернув сошки, рванул следом, петляя, и трассы шли за ним, рубя ветки над головой, и одна обожгла плечо — вскользь, по касательной, как кнутом.

В лесу, в сотне шагов, в первом же овраге, они рухнули. Отдышаться. Пересчитаться.

Из тридцати, что были у дороги пять минут назад, осталось двадцать с небольшим. Кого недосчитались — те остались лежать на грейдере, в свете занимающегося серого утра, и помочь им было нельзя.

Корнев лежал на дне оврага, хватая ртом мокрый воздух, и плечо горело, и в руках ещё дрожал чужой пулемёт. Где-то на дороге чужой, гортанный голос отрывисто командовал — собирали раненых, своих. Первый бой. Первые, кого он убил, — там, у сарая. Он отметил это коротко, холодно, как отмечают факт, и отложил: не время. Время — вон, стонут.

— Лейтенант, — прохрипел рядом боец из веденеевской группы, тряся командира. — Товарищ лейтенант…

Веденеев был жив. Его дотащили — двое, под руки, на себе. Жив. Но когда Корнев подполз и тронул его, и распахнул шинель, и увидел, — он понял, что это ненадолго.