— Веришь? — спросил Корнев.
— Верю, — сказал Гордеев просто. — И вот что мне с этой веры тяжело, доктор. — Он смотрел на ручей. — Ты ж нас всех уже похоронил. Восемьдесят лет назад. И меня. И Нинку. И Гришку. Мы для тебя — те, кого ты из земли поднимаешь и по имени зовёшь. Покойники. А ходим, едим, мёрзнем рядом с тобой. — Он покачал головой. — Тяжело тебе с нами. Знать наперёд.
И Корнев, который двенадцать лет держал лицо над любой смертью и не плакал с похорон отца, отвернулся к чёрной воде, потому что перехватило горло.
— Тяжело, — выговорил он.
— А ты не неси один. — Гордеев положил ему на плечо тяжёлую руку. — Теперь вдвоём знать будем. Вдвоём — легче. — И, помолчав, с неожиданной мужицкой усмешкой: — Только бабам не сказывай. И особисту, как выйдем, — упаси бог. Особист тебя за такое — без разговору, к стенке. Понял, гость из будущего?
— Понял.
— И вот что ещё. — Гордеев поднялся, бросил окурок в ручей. — Раз ты всё наперёд знаешь — про Майнхарда этого знаешь? Уйдём от него?
Корнев качнул головой:
— Майнхарда в моих книжках не было, Степан Игнатьич. Я большое знаю — войну, города, годы. А мелочь, людей рядом — нет. Гауптман абвера с собаками — это не учебник, это наша с тобой ночь. Тут я знаю не больше тебя. Может, меньше.
Гордеев усмехнулся — почти весело.
— Вот и хорошо, — сказал он. — А то с тобой, всезнающим, скучно. — Он закинул винтовку. — Значит, Майнхарда — по-нашему, по-охотничьи. Я зверя путать умею, доктор. И мы этого волка тоже запутаем. Подымай людей. Уходим, пока темно.
От Майнхарда они уходили четыре дня. И на пятый он их догнал.
Гордеев путал след по-охотничьи — шли по ручьям, по воде, чтоб сбить собак, забирали в стороны, ложными петлями, дважды ночевали без огня в таких крепях, куда и зверь не лез. Корнев помогал чем мог — слухом, расчётом, знанием, как немец обычно прочёсывает местность (тут послезнание работало: общие повадки облав он представлял). Но раненые тянули скорость вниз, мороз тянул силы, и расстояние между добычей и охотником, Корнев чувствовал, таяло.
К исходу пятого дня вышли к большому селу — Жилёво, то самое, о котором предупреждала старуха. Обходить — крюк в полдня, а сил на крюк уже не было, и хлеб опять кончился, и связиста с культёй надо было в тепло, иначе всё зря. Решили: ночью, тихо, войти с краю, к надёжной избе, взять еды, обогреть раненых пару часов — и до света уйти.
Надёжную избу нашли — крайнюю, у леса, где жила вдова-солдатка с двумя ребятишками. Она впустила, накормила картошкой, дала отогреться. Связиста уложили на печь. Корнев менял повязки, Нина помогала, Гордеев с Сашкой стерегли у окон, бойцы отсыпались по очереди. На два часа в этой избе стало почти тепло, почти по-человечески.