А наверху, у засыпанного провала, Лёха орал в ливень, срывая голос, и хватал лопату, и Сашка уже прыгнул вниз, разгребая руками глину, и весь отряд бежал к холму через грозу, и фонари метались по чёрной воде.
Они будут копать всю ночь и трое суток после. Вызовут МЧС, спецтехнику, выпросят водолаза. И не найдут ничего. Ни тела, ни следа. Блиндаж осядет, заплывёт, чёрная вода встанет в провале, и водолаз разведёт руками: пусто, командир. Земля да вода. Будто и не было человека.
«Пропал без вести» — напишет потом Лёха своей рукой, и его замутит от этих слов. Восемь лет они поднимали из этой земли пропавших без вести. И земля забрала своего — поставила в ту же графу, в которой стояли все, кого они искали.
Но это будет потом.
А пока Максим Корнев падал сквозь тьму, и тьма наконец кончилась.
Первым вернулся холод.
Не сырой холод дождевика поверх флиски — другой. Насквозь, до кости, мокрый и едкий. И пахло этим холодом не так, как должно. Не мокрой палаткой, не дымом их костра, не лагерем. Пахло развороченной землёй, горелым — и ещё чем-то тяжёлым, приторно-сладким, от чего у привычного ко всему Корнева свело скулы.
Так пахнет в приёмном, когда привозят то, что уже не пациент.
Он открыл глаза.
Над ним было небо — то же низкое, серое, в рваных тучах. Сеялся мелкий ледяной дождь. Он лежал на спине, в воронке, в жидкой грязи, и грязь медленно затекала за воротник. Голова гудела ровным звоном. Он сел — и мир качнулся, поплыл, встал на место.
Блиндажа не было. Холма с раскопом, лагеря, вагончика, плёнки на участках — ничего. Перед ним, до самого леса, лежало поле, перепаханное так, как не пашет ни один плуг: воронки, воронки, чёрные язвы воронок. Между ними — тряпьё, ящики, перевёрнутая телега с задранными оглоблями. Лошадь рядом, неживая, страшно раздутая. Дальше дымилось — не костёр, а целый край поля, черно, маслянисто, и ветер тянул эту гарь на него.
— Лёха? — сказал Корнев и не услышал своего голоса сквозь звон. — Сашка?
Тишины не было. Он просто сперва не различал звуков. Теперь различил. Далеко на западе перекатывалось тяжёлое, нутряное: бух… бух-бух. Он принял бы это за гром — если бы гром умел бить так размеренно, по-рабочему. Ближе — сухо стрекотало очередями. А совсем рядом, в двух шагах, кто-то стонал.
Этот звук Корнев узнал бы из тысячи. Двенадцать лет тело реагировало на него раньше головы. Он уже полз — не успев испугаться, не успев понять, — полз на стон, через край воронки, в неглубокую промоину.
Там лежал человек.
Молодой. Совсем — мальчишка. Серая шинель неуставного, незнакомого кроя, разорванная на животе и тёмная, набрякшая. На голове — островерхая суконная штука с матерчатой звездой.