Немецкий разъезд прошёл выше по склону оврага. Близко — Корнев слышал скрип ремней, чирканье спички, которую кто-то так и не решился зажечь, короткий смешок, лязг котелка. Луч фонаря качнулся по верхушкам лапника — и ушёл. Шаги растаяли.
Минуту никто не дышал. Потом Гордеев медленно сел.
— Доктор, — сказал он шёпотом, и в голосе впервые не было ни злости, ни насмешки. — Ты их за полста шагов взял. Раньше меня. Я в тайге с двенадцати лет, меня сам зверь не слышит. А ты — раньше. — Он покачал головой. — Кто ж ты такой, а?
— Контуженый врач, которому повезло с ушами, — сказал Корнев.
Гордеев усмехнулся в темноте — коротко, невесело.
— Ну-ну. Контуженый. — Он помолчал. — Только вот что, контуженый. Раз ты такой слухач — будешь со мной в паре стражу держать. И в прорыв пойдёшь рядом. Не потому, что верю. А потому, что от тебя живых больше, чем мёртвых. Пока так — живи.
Он отполз на своё место. А Корнев остался сидеть в темноте, у троих раненых, с трёхлинейкой поперёк колен, и думал коротко, без длинных слов, одно: послезавтра — Богородицкое. И он сделает всё, чтобы этих одиннадцать стало не семеро, как было бы без него.
Хоть на одного, да больше.
Утром Корнев попросил показать ему всё.
Нина высыпала содержимое санитарной сумки на расстеленную плащ-палатку, и у Корнева сжалось внутри — как сжималось в первый год в приёмном, когда привозили больше, чем он мог спасти.
Бинты — мало, штук десять, половина нестираных. Йод — на донышке пузырька. Несколько ампул: камфора, кофеин. Пакет белого порошка. Морфий — четыре ампулы, завёрнутые в тряпицу отдельно, как святыня. Жгут резиновый — один. Ножницы, пинцет, иглы с суровой ниткой. И всё.
— Это что? — Корнев тронул пакет с порошком.
— Стрептоцид. — Нина сказала это с уважением, почти с нежностью. — Военврач говорил — на раны присыпать. Только мало, берегу.
Стрептоцид. Сульфаниламид. Первое в мире лекарство против заражения — то, за что недавно дали Нобелевку, то, что здесь, в этой грязи, на вес золота. И почти никто не умеет им толком пользоваться.
— Беречь правильно, — сказал Корнев. — Но беречь с умом. Смотри. — Он сел напротив, и Нина подобралась, как на уроке. — Чистый порез, царапину — не трогай, заживёт само, зря не сыпь. А вот сюда, — он кивнул на бедро Кочергина, на рваную, грязную рану, — сюда, где рвань, грязь, глубоко, где иначе через двое суток газовая гангрена и человек сгниёт заживо, — вот сюда. Поняла принцип? Не на всё. На то, что иначе убьёт.
Нина смотрела на него, и в её взрослых глазах было то, чего он давно не видел в глазах вокруг, — голая надежда. Что вот пришёл человек, который знает, и теперь будет чуть легче.