От этой надежды ему стало тяжелее, чем под штыком.

— Запоминай дальше, — сказал он, чтобы не молчать. — Жгут. Главное, что про него никто не помнит: время. Затянул — заметь час. Полтора часа — край, потом ослабляй на минуту, кровь пустить, иначе нога отомрёт. И пиши прямо на лбу раненому, химическим карандашом: «жгут», и время. Чтоб следующий, кто его примет, знал.

— На лбу? — Нина моргнула.

— На лбу. Бинт собьётся, бумажка потеряется, а лоб с человеком. — Он усмехнулся. — Дико звучит, привыкнешь.

Гордеев, сидевший поодаль и чистивший затвор, хмыкнул, не поднимая головы:

— Слышь, лекарка. Учись. Доктор дело говорит, хоть и чудной.

Корнев показал ей ещё одно — то, на что здесь махнули рукой от безнадёги: чистоту. Велел собрать всё, что годится на повязки, и выварить в котелке над тем огнём, что развели для кипятка. Руки мыть перед перевязкой — не споласкивать, а тереть, до скрипа, кипячёной водой с золой вместо мыла. Инструмент — в кипяток.

— Микробов не видать, — сказал он, заметив сомнение в её взгляде. — А они есть. От них раненых мрёт больше, чем от самих ран. Чистота — это, Нина, половина медицины. Бесплатная половина. Грех ею брезговать.

Она кивнула — серьёзно, накрепко, как заучивают молитву. И Корнев понял: вот оно. Не он один здесь, не его две руки. Он передаёт. То, что он скажет ей сейчас, она понесёт дальше — на годы, на всю войну, через тысячи рук, которых он не увидит.

К полудню он осмотрел всех. Гриша держался — рана не гноилась, восемнадцатилетний организм тащил сам; довезти бы до настоящего хирурга — будет жить. Кочергин с перетянутой ногой — стабилен. У двоих — потёртости, чирьи, у одного начинавшийся бронхит; мелочь, но Корнев и это не оставил: в окружении любая мелочь дорастает до смерти.

Зимин, политрук, подсел к нему, когда Корнев домывал руки.

— Откуда вы такой, товарищ Корнев? — спросил тихо, без нажима. — Бойцов лечите, как профессор. А обмундирование — чужое, документов нет. Я обязан спросить. Должность такая.

— Должность понимаю, — сказал Корнев спокойно. — Контузия, потеря документов, отбился от медсанбата. Всё, что есть. Хотите — не верьте. Но раненых я вам лечу настоящих и по-настоящему. Это проверить легко.

Зимин помолчал, глядя на него тёмными усталыми глазами учителя, привыкшего читать, кто врёт, а кто нет.

— Лечите, — сказал он наконец. — А я погляжу. — И, поднимаясь, без угрозы, просто как факт: — Время сейчас такое, товарищ доктор. На всех чужих смотрят в три глаза. Не обессудьте.

К вечеру вернулась высланная Гордеевым разведка — двое бойцов, мокрые, злые.