— Открывать здесь не будем, — сказал подошедший Лёха, заглянув через плечо. — В лагере, в спирте, аккуратно. Если бумага цела — прочтём имя. Вернём парню имя.

— Вернём, — эхом отозвался Корнев и спрятал медальон в гермопакет, пакет — во внутренний карман, к сердцу.

Он не знал тогда, что держит у сердца самый важный предмет в своей жизни. Что этот медальон ему ещё предстоит заполнить — своей рукой, графитным карандашом, через восемьдесят лет отсюда и одновременно за восемьдесят лет до. Он вообще ничего ещё не знал.

— Накрывайте раскоп плёнкой, — сказал Лёха в темнеющее небо. — Гроза заходит. Сворачиваемся, мужики.

Гроза шла с запада. Оттуда, откуда восемьдесят лет назад шли немцы. Небо там сделалось черно-фиолетовым, и в нём беззвучно, далеко, ворочались молнии — будто кто-то огромный там, за горизонтом, перекатывал в ладонях белый огонь.

Отряд сворачивался: накрыли раскопы, оттащили инструмент к вагончику. Сашка-студент, новичок, всё оглядывался на дальний угол участка — туда, где ещё с утра обозначился странный провал.

Земля там просела ровным квадратом, рукотворным, ушла наклонно под старый холм. Блиндаж. Точнее — то, что осталось: накат из брёвен сгнил и рухнул внутрь, и получилась яма, чёрный ход в склон.

— Завтра вскроем, — бросил Лёха. — На ночь не лезь никто. Держится на честном слове.

— Я фонарём гляну, цело ли перекрытие, — сказал Корнев.

— Максим. — Лёха посмотрел на него тем взглядом, каким смотрят на человека, который вот-вот сделает глупость. — Гроза. Завтра.

— Две минуты. Там бумаги, я с утра приметил. Карта или газета. Датировка, может, номер части.

Он всегда был таким. Не безрассудным — он шесть лет ходил по этим лесам, где ржавый снаряд в корнях злее любого зверя, и цену риску знал. Но оставить вопрос без ответа не мог. Профессиональное.

Он лёг на край провала, посветил налобником вниз. Луч выхватил мокрые брёвна наката, чёрный ход, кусок доски — и на доске белёсый клок, прилипший, то ли карта, то ли газетный лист. Сердце привычно толкнулось: документы. Корнев спустил ноги в яму, нащупал опору.

— Я на секунду, тут правда бумага! — крикнул наверх.

И первая молния ударила в холм.

Не там, на западе, — здесь. Прямо над головой. Белый свет залил всё разом, без зазора между вспышкой и грохотом, так, что грохот и был вспышкой; ударил в уши, в зубы, в грудную клетку, вышиб воздух. Земля под руками Корнева дрогнула — и сгнивший накат, державшийся, как и сказал Лёха, на честном слове, это слово нарушил.

Корнев успел подумать только одно, коротко и зло: «Глупо».

Брёвна, глина и чёрная вода ливня обрушились на него. Темнота стала плотной, как вода на глубине, без единого проблеска, и он падал в ней — падал куда-то дольше, чем позволяла яма в три метра, падал так долго, что в какой-то момент перестал бояться и начал удивляться.