Будёновка.

Какая-то очень спокойная, очень холодная часть мозга Корнева отметила сама собой: «Будёновка. Конец сорок первого — такие уже редкость, их меняют на ушанки. Странно». Эта же часть мозга вела его руки — а руки уже работали, рвали мокрое сукно, открывали рану.

Осколочное. В живот, слева. Кровит, но не пульсирует — крупный сосуд не задет, ещё не задет. Кишка, кажется, цела: прошло по касательной. Корнев прижал ладонью, второй рукой зашарил по поясу мальчишки — индпакет, бинт, хоть что-то.

— Тихо. Тихо, слышишь? Смотри на меня. — Голос сам стал тем, рабочим, ровным, которому подчиняются. — Как звать?

— Гриша… — выдохнул мальчишка. Белый, как бумага, в испарине. — Григорий…

— Григорий, смотри на меня, глаза не закрывай. Я доктор. Слышишь? Врач. Сейчас перевяжу.

Под руку попался брезентовый подсумок. Корнев рванул — выпал плотный серый свёрток в прорезиненной оболочке. Индивидуальный перевязочный пакет. Незнакомой конструкции — но руки поняли его за секунду, разорвали зубами оболочку, нашли ватно-марлевые подушечки, бинт. Подушечки — на рану. Туго. Примотал. Прижал.

— Вот так, Гриша. Молодец. Дыши ровно. Не уйдёшь ты у меня никуда.

И только теперь, прижимая ладонью чужую кровь к чужому животу, Максим Корнев по-настоящему поднял голову — и посмотрел.

Будёновка. Шинель чужого кроя. Винтовка в двух шагах — не ржавый ком, а чёрная, масляно блестящая, рабочая трёхлинейка с примкнутым штыком. Он машинально потянулся, взял её свободной рукой — и руки опять всё поняли раньше головы: вес, баланс, затвор. Мосинка. Настоящая. Не учебная, не реконструкторская — пахнущая порохом и ружейным маслом, с тёплым ещё стволом.

Над полем, на западе, в разрыве туч прошли, тяжело гудя, три самолёта. Угловатые, с изломанным крылом, с неубирающимися шасси в «штанах». Корнев знал этот силуэт по сотне фотографий. Ю-87. «Штука». Пикировщик.

На крыльях были чёрные кресты.

Звон в ушах сделался очень громким.

— Этого не может быть, — сказал Корнев вслух. Спокойно — тем самым голосом, каким в приёмном сообщают родне в коридоре. — Этого просто не может быть.

«Штуки» развернулись над дальним лесом, перестроились в круг — и одна за другой посыпались вниз, в пике, с тем самым воющим, выматывающим душу звуком сирен, который Корнев слышал только в кино, а теперь услышал кожей, позвоночником, зубами. «Иерихонские трубы». Из земли там встали неторопливые, как во сне, чёрные фонтаны. Бух. Бух-бух.

Он не сошёл с ума. Он проверил это холодно, по пунктам, как проверял бы пациента: галлюцинация так не пахнет, не весит, не мёрзнет. Запах гари — реальный. Вес винтовки в руке — реальный. Кровь Гриши под ладонью, тёплая, толчками, — реальная. Логика оставляла один-единственный вывод, абсурдный, невозможный, — и Корнев, человек, привыкший доверять фактам даже когда они невыносимы, этот вывод принял.