Метро жило. Глухо гудели рельсы в отдалении — кто-то перебрасывал груз на тележках. Скрипели койки. Недалеко кашлял ребёнок. Кто-то спорил в полголоса о пайках. Запахи били в нос — металл, влага, старая одежда, гарь от керосинок.

Жилые блоки занимали всю платформу и часть переходов. Остальная зона — распределительный узел и другие ответвления, о существовании которых знали единицы. Одну из таких, бывшую кладовую для кабелей, Марков переоборудовал под собственный штаб. Он знал о каждой дюйме станции.

Проблем было слишком много, а решений катастрофически мало. Воды не хватает. Очистные станции работают через одну. Перебои с электричеством, уставшая техника. Всё это влияло. Частично спасали самодельные фильтры, но бактерицидные таблетки скоро закончатся. Еды тоже впритык. Лишь благодаря складским остаткам, да нескольким вылазкам, ещё кое-как хватает выдавать пайки на три четверти нормы.

Снаряжение? Даже не смешно. По началу никто не экономил боеприпасы, амуницию, гранаты. Большая часть была сожжена в первых боях с монстрами, которые не торопились кончаться. Часть оставили во время эвакуации, чтобы взять на одного-двух людей больше. А сейчас ценен каждый нож, и каждая батарейка.

Марков зажмурился. Скулы уже сводило. Он не спал толком третьи сутки. Организм кричал и молил о помощи, чтобы он сел, лег, отключился. Но сознание упрямо продолжало стоять на ногах.

Если была хоть какая-то причина, почему всё это ещё держится, так это потому что он не позволил себе сдаться.

Он вспомнил про Гену, того самого лейтенанта с вечно бодрым голосом, и фанатичной исполнительностью. Только недавно поступил к ним, ещё форма не притёрлась, ещё не привык даже к жаргону. А потом… погиб, прикрывая их отход с лаборатории. Один из многих. Пал в темноте узких переходов. Без единого шанса на спасение. Просто… умер.

— Чёртовы пришельцы… — прошипел Марков сквозь зубы.

Он свернул к импровизированному бару. Низкая стойка из досок, десяток стульев, за которыми по вечерам собирались люди. Сам он не пил. Презирал алкоголь даже в мирное время. Но сейчас это было лучшее место, чтобы услышать то, чего ему не скажут напрямую. Слухи текли сюда, как в оседлый котёл. А ему нужна была правда. Любая. Даже грязная. Особенно грязная.

Но дойти до бара он не успел.

Из тени вынырнул помощник — крепкий мужчина лет сорока, с короткой армейской стрижкой, лицом, обожжённым солнцем и рваным шрамом на губе, будто кто-то пытался заставить его замолчать навсегда, но не смог этого сделать. Карие глаза, тусклые, не уставшие, а потухшие. В них уже не было юношеского блеска. Только опыт да память.