Мотоцикл въехал в Зарное, эхом отразился от домов, невольно привлекая к себе внимание. Артём подъехал к больнице, заглушил мотор. Снял очки. Полёт закончился, пора было вновь ступать на землю.

* * *

В больнице было тихо. Даже привычного гула солдат, которые обычно играли в карты и смеялись в коридоре, теперь не было слышно. Иван Палыч вошёл в коридор. Аглая, в белой косынке, выскочила из смотровой, её веснушчатое лицо было встревоженным, а глаза округлились, как у совёнка. Она держала поднос с бинтами, но, увидев доктора, чуть не уронила его.

— Иван Палыч! — ахнула она. — Что это там шумело так страшно? Будто чёрт на телеге скакал! Село гудит, собаки лают!

Доктор рассмеялся.

— Вы что, не слышали? — продолжила Аглая. — Я думала, что немец в село зашел. Испугалась — аж ноги затряслись! Вы целы?

Иван Палыч снял мотоциклетную куртку, повесил её на гвоздь и кивнул на дверь.

— Это не немец шумит. Это наш новый железный конь, Аглаюшка, — сказал он. — Не чёрт, а «Мото-Рев Дукс». Выезд, что генерал-губернатор обещал. Пойдём, покажу!

Аглая, всё ещё хмурясь, поставила поднос и вышла за ним. На крыльце она замерла, глядя на мотоцикл.

— Ой, Иван Палыч! — воскликнула она. — Это ж… это ж как машина господина Парфенова, только без крыши! И колес… два. А у Парфенова четыре. Но ведь и он вон какой начальник! А у Императора поди и вовсе все восемь колес? Али десять? Железный конь, и правда! Теперь к Юре Ростовцеву и Марьяне мигом доедете! И в город! А я… можно, я разок прокатюсь?

Доктор рассмеялся. Он уже представил Аглаю, с её косой и косынкой, мчащуюся по тракту, и кивнул.

— Можно, Аглаюшка, научу, — сказал он. — Только сперва сам разберусь, как его зимой на лыжах гонять. Будешь к Анне Львовне на учебу ездить!

Но тут он заметил, как лицо Аглаи, только что сиявшее, померкло. Санитарка опустила глаза, её руки затеребили край фартука. Грусть, как тень, легла на её веснушки.

Доктор хотел спросить что случилось, но Аглая вновь оживилась, начала тараторить.

— Иван Палыч, тут заглянула Дарья Прокофьевна, знакомая моя. Её в селе Ведьмой кличут. Кашель, говорит, замучил, дышать тяжко. Я её в приёмную посадила, ждёт вас. Осмотрите?

— Ведьма? Что еще за суеверия? Опять ваша эта скверна и живица, пережитки темных времен? — проворчал доктор.

— Так ведь из-за родимого пятна ее так кличут. На щеке у нее с детства. Вот и говорят, что мол печать дьявола. Да вы пойдёмте.

Аглая чуть ли не волоком увела доктора обратно в больницу.

В приёмной на лавке сидела женщина лет сорока, в тёмном платке и заношенной юбке. Дарья Прокофьевна была худой, с острыми скулами, а на её левой щеке и в самом деле чернело родимое пятно, большое, как чернослив, поросшее чёрным пухом. Увидев доктора, гостья растерялась.