Он извлек из кармана револьвер.

— Сейчас я тебе покажу, свободу мысли, ирод! — и повернувшись к доктору, прорычал: — Будем отстреливаться! Этот каторжник… не возьмёт меня… и больницу твою… не отдам ему!

Доктор шагнул к Гробовскому.

— Вам нельзя в таком состоянии даже вставать, а уж отстреливаться — тем более! Вы еле живы, дренаж порвёте!

— Нет уж, Иван Палыч, сил у меня как раз предостаточно. Оно, знаешь ли, когда понимаешь, что мог умереть, а до сих пор жив, придает стимул определенный, окрыляет что ли. Черт его знает, как это словами передать, поэт бы лучше наверное написал бы. Но в общем, ты за меня не переживай. Это мне сейчас в пору о тебе и больнице переживать. Понял я кое-что про тебя. Важное понял.

В этот миг дверь операционной скрипнула, и в проёме показались трое — раненые солдаты, что лежали в палате.

— Иван Палыч, мы слыхали выстрел! — сказал один. — Ну и разговор тоже слышали на улице. Недруги получается пришли к нам. Мы это, с вами.

— Да вам лежать всем нужно! — почти закричал доктор.

— Успеется, — отмахнулся вояка. — Родина в опасности — а мы лежать. Нет, мы с вами. Умрем — но не сдадимся!

— Верно! — кивнул второй. — Ты нас латал, зашивал, лекарством поил, теперь мы за тебя — хоть на штык! А у вас вон и оружие имеется.

Он кивнул на Гробовского.

— Братцы, спасибо конечно, — сказал доктор. — Но в палату идите. Заварский — это не ваш бой. Я с ним поговорю…

— Разговорами тут уже, Иван Палыч, не поможешь, — ответил Гробовский.

И приник к окну.

Иван Палыч понял — спорить было бесполезно.

— Ладно, — махнул он. — Только к окну не подходите. Вон, лучше Аглаю стерегите, если вдруг чего…

Гробовский выбил стекло в окне, поднял револьвер. Рука дрожала.

— Вот ведь ирод, с-сукин сын! — совсем тихо выругался он и выстрелил.

Пуля ушла высоко. Заварский взвизгнул от неожиданности.

А Гробовский вдруг побледнел и начал заваливаться в бок — слабость и остатки эфира в крови выключали его мозг.

Иван Палыч подскочил, схватил пациента за плечи:

— Сказал же — нельзя! Лежи, чёрт тебя дери! Убьёшь себя! Аглая, держи его!

Гробовский, задыхаясь, поднял мутные глаза. Протянул револьвер доктору.

— Иван Палыч… стреляй ты… Заварский… убьёт ведь всех… и больницу подожжёт. От моего имени… стреляй… Приказываю… Право… имеешь…

Артем замер. Револьвер, тяжёлый и холодный, жег ладонь. Он, врач, никогда не стрелял в человека, даже в той, другой жизни. А сейчас, чтобы защитить себя и остальных, должен был сделать нелегкий выбор. А как же «не навреди!»? Как же «не убий!»?

— Стреляй… доктор… или сгорим все, к едрене фене!