— Где же ты выбрала место для тайной встречи, любимая, — усмехнулся я, — среди апельсинов и пальм? Петербургская зима за стеклом, а тут прямо как лето.

Не улыбаясь, она вложила в ладонь сложенный листок.

— Здесь сказано, что в Академии часто собирается орден масонов, и при разговоре о твоих опытах непременно произносится фраза: «Ветер всегда дует с запада». Помнишь этот пароль?

Опять эти чертовы интриги вокруг моих схем! Да что ж такое, дружище Довлатов? Когда тебя уже оставят в покое? То Говорухин с Дубининым, то турки, то французы, то аракчеевцы, то теперь вот масоны…

— А ты сама, Люция? Ты-то чей ветер?

— Я там, где ты.

Внезапно за ее плечом шевельнулась тень. Кто-то притаился в оранжерее задолго до нас. Шаги в глубине были мягкими, тяжелое, с сипом дыхание сразу выдавало астматика.

— Мы здесь не одни, — шепнул я, оборачиваясь.

Она вздрогнула. Между стволами лимонных деревьев мелькнул темный силуэт. Я рванул вперед, успев ухватить край плаща незнакомца. Тот дернулся, с силой вырвался, оставив в руке лишь обрывок ткани. Дверь хлопнула. В оранжерею ворвался ледяной воздух.

— Видел? — прошипела гневно Люция. — Они следят уже и за мной.

Я сжал в кулаке клочок сукна. Черно-синий бархат с золотой нитью, слишком дорогая ткань для простого лазутчика. Это был кто-то из «наших», столичных, возможно один из тех, кто по утрам целует руку государю, а по вечерам кланяется французскому послу.

— Теперь ясно. Играть осторожно больше не выйдет, — вырвался у нее вздох сожаления.

Значит, зал Академии, масонская ложа, — внес я себе в память, когда после двух затяжных поцелуев проводил ее до кареты. Выходит, козни Зубова только начинают набирать свои обороты…

* * *

Мой хозяин тем временем все больше погружался в болезнь. Его заносили в зал заседаний в кресле, и он часто клевал носом прямо на картах. Однако стоило зазвучать имени Наполеона, старик оживал, поднимал голову, глаза наливались холодным светом.

— Не можно нам, голубчики, сравнивать Бонапартия с другими политиками, — сипел он, по-старчески кашляя в платок. — Запечный таракан все еще на коне, силен, горяч, а я стар. Но Россия-то молода, а доколе молодость с мудростью вместе станут, то французу недолго топтать нашу землю.

И тут история, казалось, сама начинала менять шаг. По «моей» памяти мастера-станочника двадцатого века, Наполеон должен был дольше собирать войска, тщательнее выстраивать союзников, однако в этом витке измерения он шел стремительнее, не желая давать нам времени на изобретения моих разработок. По моим записям, к марту 1813 года у Кутузова уже было не менее двухсот тысяч под рукой, и резервы формировались быстрее, чем в настоящей истории. Француз двигался так, будто торопился вбить клин в сердце Европы, пока старый фельдмаршал был еще жив. Я чувствовал, что именно болезнь хозяина станет тем рубежом, за которым и начнется финальная развязка всей его жизни. Стоит Михаилу Илларионовичу уйти, как все рухнет в руки интриганов, Аракчеева, Зубова, а возможно и самого государя. В теле Довлатова мне нужно было думать не только о пушках и прожекторах, но и о том, как удержать хрупкий баланс власти, пока Россия еще держалась на плечах одного больного старика.