К полудню канонада стала редеть. Грохот, еще недавно непрерывный, отзывался короткими, глухими толчками. По оврагам и высотам, в дымных провалах, медленно, упрямо тянулись назад синие колонны. Мы спустились с редутов, и шаг казался непривычно тихим. Под ногами хлюпала грязь, в которой блестели осколки железа, обломки колес и… пустые гильзы от моих петард, уже ставшие частью поля. В штабе стоял тяжелый дух сырой бумаги и свечного воска. Кутузов, откинувшись в кресле, слушал донесения один за другим. У стола с картами стояли Дохтуров и Беннигсен, мрачные, словно боялись поверить в отступление врага.

— Дмитрий Сергеевич, богатырь вы наш русский, вы удержали свой фланг, — поздравил Михаил Илларионович, передавая сверток с приказом. — Ермоловские редуты целы, потери не слишком большие. С божьей волей мы одолели.

Беннигсен поднял на меня глаза:

— Если бы не ваша дьявольская музыка, инженер, я бы сейчас отбивался штыками.

Я едва успел кивнуть, как адъютант подал мне еще два письма. Одно с уже знакомой печатью Аракчеева:

«Явитесь немедленно в Петербург для отчета о применении неуставных средств вооружения. Разъяснения требуются до конца месяца.»

Я поднял глаза, и Кутузов уловил выражение моего лица.

— От него? — спросил он вполголоса.

— От него.

Второй конверт от Люции гласил:

«Проверяйте даже своих. Они идут за вами. Платов знает, как передать. Л.»

Сразу по два письма в один день, от фаворита и от любимой. Давненько такого не было. Что же делать?

В комнате зашуршали бумаги, кто-то уронил карандаш на карту, оставив на ней черную крошку.

— Господа, — сказал Кутузов, переводя взгляд с одного генерала на другого, — враг еще не побежден. А у нас в тылу дела, не менее опасные, чем Мюрат со своей конницей.

Дохтуров кивнул, Беннигсен скривился, будто уже знал, о ком речь. Барклай пожал плечами. Ермолов с Раевским нахмурили брови. Багратиона, Платова и Давыдова не было, они находились в войсках. Я стоял с письмами в кармане и чувствовал, что победа на поле сегодня, это лишь пролог к битве, которая начнется в кабинетах Петербурга.

К вечеру дым легкой синевой тянулся низко, прижимаясь к земле. Пахло гарью, железом и мокрой глиной. Пехота вяло тянула брусья к поврежденным укреплениям, канониры в молчании протирали стволы орудий. Я сидел на бревне у костра, прислонившись спиной к лафету, и перебирал в руках письмо Аракчеева. Его слова, сухие и бездушные, звенели в голове:«Явитесь немедленно…» — да как же, после Бородина, оставить позиции и ехать в Петербург под кнуты его вопросов? Как же, едрит тебя в пень, я оставлю свои образцы прототипов? Еще и эта вторая записка от Люции: