— Вот тебе и французская мода, — сказал Кутузов, отнимая от зрячего глаза бинокль. — Шуму много, а толку, братцы мои, никакого.

Мне пришла мысль, что если так будут встречены и остальные корпуса Нея, Понятовского, Удино, Даву и Виктора, то Березина станет для них не исходом простого сражения, а настоящей цельной могилой. И не дождутся они русской зимы, на которую так рассчитывали, чтобы перейти Березину через лед.

Михаил Илларионович в это время уже думал о зимней кампании и слал губернаторам приказы заготовить сто тысяч полушубков со ста тысячами пар сапог для армии. Калуга, Рязань, Владимир, Орел, и другие города помельче сразу взялись за столь нешуточное дело, ведь надо было наладить целое производство в рамках государства. Поди сыщи во время войны столько шерсти, кожи и тканей, чтобы одеть-обуть солдат. Приходилось моему хозяину думать и об этом, а не только о военной стратегии. Да еще предстояла встреча с французским делегатом от Наполеона, которому, вероятно, уже начало казаться, что кампания проиграна. Встреча должна была произойти на аванпостах в присутствии делегатов с нейтральной стороны. В связи с этим как раз ожидался с визитом английский дипломат Вильсон, пославший впереди себя тех самых двух парламентеров в мехах, которых я встретил после рейда с Давыдовым. Фельдмаршал не успел еще привести свой лагерь в надлежащее оборонительное положение и не хотел показывать его в таком виде британскому уполномоченному. Поэтому, когда он увидал красный мундир и красное, не столько от прыщей, сколько от гнева, лицо англичанина, он понял, зачем пожаловал к нему нахальный бритт.

— Вы привезли мне новости из авангарда? — спокойно, но не без иронии спросил Кутузов, пока я, как адъютант, стенографировал их разговор.

— Раньше меня вам их привез французский парламентер, — не стараясь сдержать своего раздражения, выпалил Вильсон.

В присутствие других офицеров рангом пониже он обрушился на Кутузова за его желание говорить с представителем «коварного корсиканца», сказал, что это свидание повредит общему делу. Тридцатипятилетний англичанин почти кричал на поседевшего в боях русского фельдмаршала. Коновницын, я, Иван Ильич, да и все остальные видели, как бледнеют пухлые щеки Михаила Илларионовича и дрожит рука, держащая перо.

— Извольте знать, сэр, что главнокомандующим русских войск являюсь я! — отчеканил он гневно, что бывало с его стороны крайне редко. — Я знаю, что может быть вредно вверенному мне делу, а что не может, и буду делать то, что считаю необходимым! А вам советую увлекаться более преданностью к русскому императору, чем негодованием к Наполеону!