Он замолчал, уставившись в стену тайги, но взгляд его был обращен куда-то далеко, в прошлое.

— Детишки… трое. Мал мала меньше. Жена, Катюха… Хорошая была баба. Терпеливая. С голоду пухли. Я на отхожий промысел пошел, на завод. Уголь рубил. Каторжная работа, но платили. Копейку. Я всё домой, всё домой… А потом… — голос его дрогнул, и он с силой вогнал лом в землю. — Письмо пришло. От соседа. Холера, мол, у вас… Всех… всех скосила. И Катюху, и ребятишек…

В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. Даже Грива перестал стучать молотком.

— Я… я как с ума сошел. Не помню, как до дому добрался. Одни могилки… свежие… — Степан сглотнул ком в горле, его корявые, сильные пальцы сжали черенок лома так, что кости побелели. — Что мне после этого делать? Зачем? Опоился, как скотина. С завода выгнали. Пошёл по миру. Бродягой. А потом… В порт. А там… знаете, всякое отребье сбивается в стаи. Голод — не тётка. Сначала просто воровал, что плохо лежит. Потом… потом уже и на большую дорогу вышли. Грабили, кто послабее. Совесть, она, знаете ли, когда живот подведён, молчит. Только вот… с каждым разом всё противней себе становился.

Он умолк, переводя дух. Его рассказ был простым и страшным в своей обыденности. Судьба тысяч и тысяч людей, сломленных одной бедой.

— А тут… слух пошел про золото на Амуре. Про то, что тут каждый может разбогатеть. Мы с корешами — дай, думаем, попытаем счастья. Добрались сюда, а здесь… та же голытьба, те же шишки. И пошло опять по старой колее. Пока на вас не наткнулись.

Он посмотрел на меня прямо, и в его глазах, помимо усталости, читалась какая-то облегченная откровенность, будто он сбросил с души тяжкий груз.

— Вы тогда… не просто побили нас. Вы… выбор дали. Как будто встряхнули нас своими кулаками, словно разбудили. Как будто свет в конце тоннеля показали. Я уже и не надеялся, что можно по-другому. Честно.

Я кивнул, понимая его как никогда. Я и сам был беглецом, только из другого времени, и тоже отчаянно искал свой шанс начать всё с чистого листа.

— Прошлое — оно как шрам, Степан, — тихо сказал я. — Не исчезнет. Но можно сделать так, чтобы оно не болело. Ты сейчас не грабишь. Ты строишь. Защищаешь. Зарабатываешь. Это и есть тот самый другой путь.

Степан молча кивнул, снова взявшись за лом. И принялся работать, на этот раз шибчее раза в три.

Работа по укреплению лагеря кипела, как вдруг с реки донесся настоящий вопль, полный такого суеверного ужаса, что у нас у всех похолодело внутри. Это был голос Вани. За ним послышались возбужденные, испуганные голоса других рабочих.