Последним, что запомнил, была моя рука, которая пронзила грудь командира говнюков и вырвала его сердце. Жаль, я не успел расспросить его о гибели своего отца.
Глава 4
Лазарет Пятигорской академии
Два дня спустя
— О-о-ох… — простонал я.
Было больно. По венам будто огонь тёк, в кишках словно ковырялись кочергой, а грудь разрывали огромные раздвижные тиски. Каждый вдох давался с трудом. Стон немного облегчил ситуацию, но я всё равно чувствовал себя так, будто меня поезд сбил, а затем сверху ещё табун лошадей потоптался. Так себе ощущения.
Я попытался открыть глаза, но не смог. Веки будто клеем залило, а руки, чтобы их разлепить, не поднимались. Ну и слава Богу! Так пока полежу. Уж очень мне хреново. Если представить себе самое тяжёлое похмелье, которое может быть у человека, и умножить его на тысячу, то всё равно не получится и половины моих мучений.
— У-у-уф… — снова вырвался у меня стон.
Это всё то зелье виновато. Отходняк от него жуткий, и это ещё учитывая его очистку гномом-алхимиком! Если бы знал, то выкинул бы… С другой стороны, если бы не оно, я бы не одолел тех парней. Какие-то жёсткие вояки оказались. Причём в буквальном смысле. Потому что, кажется, я ещё и зубами их рвал. Вообще, события после приёма зелья стёрлись из памяти. Помнил только какие-то обрывки, образы, кровь, кишки и тому подобное. Зато я точно знал, что все мои друзья живы.
Вдруг что-то шершавое коснулось щеки, а потом снова. И ещё раз. Кто-то вылизывал мне лицо! Затем услышал звук открываемой двери, цокот каблучков и приятный женский голос, и узнал Оксану.
— Пётр Васильевич, Дубов в себя пришёл!
Ну вот, спалили. А я бы ещё хотел полежать. Интересно, сколько времени я так провёл?
— Я же говорил, что мой новый состав быстро поставит его на ноги, — раздался голос фельдшера почти над самым ухом. — Сейчас увеличу подачу лекарства, и он окончательно придёт в себя.
Что-то у меня нехорошее предчувствие забралось в душу. Помню я любовь Петра Васильевича к странным зельям с интересными побочными эффектами…
А тем временем лицо моё продолжали облизывать. Наконец, смог глаза открыть. И их тут же резануло болью, да так сильно, что пришлось зажмуриться обратно. Снова открыл, но медленно. Глаза слезились. На потолке лампа лучилась радужными стрелами из света.
Уже лучше. Да и дышать, кажется, стало легче.
Грёбаное зелье.
Над собой увидел улыбающееся лицо фельдшера. Он что-то вводил через шприц в капельницу, которая торчала из моей руки. Рядом с ним стояла и гладила мою ладонь Оксана. Её зелёные глаза ярко блестели, а с губ не сходила робкая улыбка.