— Блин, — сказал я. — Теперь он нам ничего не расскажет.
Оглянулся на остальных врагов. Все были мертвы или находились на последних секундах жизни.
— И эти тоже…
— Да, — кивнул герцог. — Осмотримся. Мне не нравится, что их было так мало.
Мы разделились и проверили смежные комнаты. Везде я нашёл одно и то же: пустые бутылки, упаковки от еды и прочий мусор. И больше ничего. Даже спальников не было, будто те, кто был здесь, ушли, забрав всё с собой. Или их не было. Встретились с герцогом у трупа смертника.
— Нашёл что-нибудь? — спросил я.
— Только догадки. Одну из комнат оборудовали во что-то вроде лаборатории. Собирали это… — он кивнул на труп с бомбой.
Я наклонился и взял пару брикетов в руки, отсоединив проводки.
— Взрывчатка? — уточнил.
Герцог кивнул, нахмурившись:
— Манавзрывчатка. Насыщенна маной, которая десятикратно усиливает взрыв. Страшная вещь.
Я хмыкнул и сложил брикеты в один из кармашков на поясе. Они легко влезли. Пригодится.
— Но если ассасинов здесь нет и они забрали всё с собой, значит, возвращаться не планируют. — Я потёр шею сзади. — Либо они передумали и свинтили, либо…
Билибин, снявший с головы тряпки, взглянул на меня и побледнел. Понял, о чём я подумал, и мы оба бросились к выходу. На юге от нас мерцал огнями ночной Пятигорск, а на востоке алело небо.
— Рановато для рассвета, — взглянул на часы герцог.
А затем до нас донёсся глухой рокот взрыва.
Глава 2
Лазарет академии
Примерно в это же время
Лакросса сидела на кушетке и пыталась читать учебник. Но знания упорно не желали откладываться у неё в голове. Она думала то о Дубове, который обещал ей свидание, то о том, что скучает по тренировкам, то снова о Дубове. Влюбилась она в него, что ли? Оркесса сердито помотала головой, отчего волосы хлестнули по щекам. Не, чушь какая-то! Она? И влюбилась? Просто ей скучно здесь, вот и лезут всякие мысли.
Она оглянулась. Вокруг лежали или сидели, занимаясь своими делами, другие студенты с факультетов Удара и Бдения. Её положили в больничное крыло академии, как и других тяжелораненых. Не в том смысле, что они умирали, просто на фоне остальных их раны были хуже. Действительно тяжёлых, всего пару, отправили в Пятигорскую больницу.
Лакросса чувствовала себя прекрасно, только рана чесалась. Скука донимала её куда как больше.
Вдруг в лазарет вошли Агнес, Вероника и княжна Онежская. Она подумала, что Дубов, вне всяких сомнений, хороший человек, раз собрал вокруг себя такую разношёрстную компанию.
— Дочь вождя! — крикнула гоблинша и принялась лупить себя ладонью по рту, издавая боевой клич: — Ававава!