— Давай, — хмуро кивает Чурбанов, наливая в пузатый низкий бокал коньяк.

Я поднимаю этот маленький аквариум с «живой водой» и подношу ко рту, чуть окунаю верхнюю губу в янтарную жидкость и возвращаю бокал на стол. Юрий Михайлович выпивает свою порцию и подмигивает мне:

— Ну как там наш ЦК поживает?

— Да ничего, — киваю я. — Энергия наших сердец летит в кремлёвский дворец приветствовать делегатов и делегаток съезда.

— Вот только не надо смеяться над… важным и ответственным событием. Для нашей страны это не пустые слова, между прочим.

— А я и не смеюсь, Юрий Михайлович, — мотаю я головой, — стал бы я приезжать к вам посреди ночи, чтобы поглумиться над съездом партии?

Он сосредоточенно смотрит на меня некоторое время, а потом размашисто кивает. Вот и славно, трам-пам-пам…

—Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие , — цитирует он «Ревизора».

— Ревизор? — спрашиваю я.

— Да, — кивает он.

— Что за ревизор?

— Гоголь! Неуч ты, Брагин. Это Гоголь.

Я вздыхаю. Понятно.

— У нас, — продолжает Чурбанов, — есть общий знакомый. Не очень приятный человек.

— Не очень, — соглашаюсь я. — Вообще, можно сказать, неприятный. Совершенно даже неприятный. И почему вы с ним не развяжетесь, хотелось бы спросить, пользуясь случаем?

— Каким случаем? — подозрительно хмурится он. — Тем, что я выпил?

— Вроде того, Юрий Михайлович.

— Откровенный — это хорошо. Ладно. Встретишь в своём ЦК Ахтырского, передавай привет. Товарищ мой старый.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Хоть и не хожу по таким высоким кабинетам, при случае обязательно передам.

— Ладно, — машет рукой хозяин вечеринки. — Чем ты так Назарову насолил?

— Это тому, который Сергей Олегович? — уточняю я. — Его ещё дедом Назаром называют, да?

— Да.

— Так не хочу ему своё отдавать. И ваше тоже не хочу отдавать. Ему ведь только дай волю он же на шею сядет и ножки свесит. Я вот тоже хочу спросить, а чем он вас так обаял, что вы его при ваших возможностях не желаете в каталажку засунуть? Вы же огромный спец по кадрам и по выстраиванию кадровой политики.

— И?

— У вас вся милиция страны на ниточках, можете дёргать, как хотите.

Он чуть прищуривается и молча на меня смотрит.

— Что? — спрашиваю я.

— Что? — спрашивает и он. — Что же ты мне предлагаешь?

— Предлагаю унасекомить этого неприятного гражданина с крайне невысокой социальной ответственностью, хоть и не в том смысле.

— Что-что?

— Мне очень хочется прервать его жизненный цикл, простите, если разочаровываю вас. Он отвратительный человек, жестокий и бесполезный настолько же, насколько и беспощадный.