— При чём тут мой батя⁈ — стиснул кулаки Пашка.

— Может, и ни при чём, конечно, — развёл руками Слава и тут же снова скрестил их на груди. — Только вот у историка нашего к тебе была особая антипатия. И гнобил он тебя лихо, я бы даже сказал — позорил. Довольно ржачно, кстати. Но тебе вряд ли нравилось. А потом у него, оказывается, мамка с женой без вести пропали. И вот тут поди разбери: до того, как он игруху скачал, или после.

— Ты на что намекаешь⁈ — отшатнулся в диванную спинку Пашка, наливаясь краской.

Они чё, вообще⁈ Они чё думают, что это он порешил баб историка⁈ Совсем ошизели⁈ Да как можно было до такой дичи додуматься⁈

В горле пересохло.

— А потом, — не стал ничего уточнять или объяснять ходы своей бредовой фантазии Марципанников, — историк вдруг оказался пользователем, и тут у тебя первого подгорело. Ты стал меня дёргать, как ошалелый. И так-то да, творил Максимыч дичь. Тут все согласны, — обвёл он быстрым взглядом своих дружков и снова уставился на Пашку поистине рентгеновским взглядом. — И все по доброй воле и в здравой памяти решили, что надо его унять. Тут никто не спорит, что всё было добровольно. На нас-то ты влиять не можешь. — Слава прищурился. — Итак, мы удачно всё провернули, потом отметили, так сказать. Потом ты домой пошёл. — Он выдержал короткую, но очень весомую паузу. — А через несколько часов ненавистного тебе историка, который уже защитной игрухи на руках не имел, вдруг взяли, да и нашли мёртвым, — припечатал Слава.

— Он повесился! — выпалил Пашка в ярости, и телефон на столе опять завибрировал драконом гнева.

— Это-то да, так во всех материалах дела, — согласно кивнул Марципанников. — Чистый суицид.

— И с какого хера вы решили, что можете ко мне домой по такому случаю вломиться⁈ — перешёл в наступление Пашка, снова почувствовав в ослабевших ногах силу и даже почти вскочивший навстречу противникам.

— А с такого, что у тебя единственного уже открылась корректировка масштабная, с адаптацией восприятия, — объявил Васин. — И ты мог любому человеку нажать хоть бы и нож историку в горло всадить, а потом исправить восприятие этого факта на суицид. И все везде стали бы считать и видеть, что наш историк сам повесился!

Пашка приоткрыл рот и глаза выпучил. Он переводил ставший квадратным взгляд с одного серьёзного, хмурого лица на другое и не мог поверить в происходящее толком. Они что? Они всерьёз? Да как они вообще смеют⁈

— Просто вот очень странно всё случается с теми, кто тебя обижает, Павел Андреевич, — продолжил Марципанников после паузы. — И ещё очень интересно ты с радаров вчера пропал. Много у нас, короче, появилось вопросов.