О происшествии практически двухдневной давности мы не вспоминали; Рудольф был собран и целеустремлен, что, впрочем, не мешало ему отпускать ехидные комментарии касательно той или иной персоны, снабжая меня попутно ворохом полезной информации. Так что можно сказать, что ночная прогулка с просмотром портретов прошла не только полезно, но и в какой-то степени приятно.
О моем бывшем женихе король знал мало — очевидно, что доверительных разговоров между Эвелин и Рудольфом не присутствовало. Фалько, старший сын Эверарда, герцога Оташского, был типичной «достойной партией», а на тот момент еще и хорошо подходил для укрепления связей с главным политическим оппонентом внутри страны. И, как я поняла, это почти сработало, но пришедшая с юга угроза в лице Аримана расстроила все планы и оттого, возможно, еще больше настроила герцога против короны. Такая краткая сводка меня мало устраивала, но получить какую-либо информацию о личных отношениях между принцессой и ее несостоявшимся женихом мне было неоткуда. «Придется выкручиваться своими силами, впрочем, мне уже не привыкать».
Кроме того, как оказалось, Альвин все же поговорил со своим начальником, и тот внял гласу рассудка, хоть и не преминул поинтересоваться у короля о точности полученных сведений. Рудольф коснулся этого эпизода буквально в паре фраз, лишь обозначив, что горе-стражникам дали время до завтрашнего утра убраться из замка. Я предпочла не спрашивать о том, что будет, если они не успеют, — в данном случае пословица «Меньше знаешь — крепче спишь» была как нельзя близка к правде.
В свою комнату я вернулась едва ли не под утро, потому поспать мне удалось всего часа четыре. После позднего завтрака, который нам с Марией подали в покои, я приступила к сборам на торжественный прием. Вернее — «меня приступили», ибо мне в этой феерии шпилек, шнуровки и шлейфов отводилось место безмолвного манекена, причем, желательно, максимально послушного. Мира собирала в единый ансамбль платье и прическу, а мне оставалось только лицезреть себя украдкой в зеркале да купаться в лучах восторга моей юной подопечной.
Последним штрихом стала для меня косметика. Оказывается, она тут все же была, в весьма щадящем варианте, но была. Мира точными движениями опытного визажиста заштриховала с помощью кисточки межресничное пространство, потом, уже другой кисточкой, в пару ловких взмахов подкрасила мне ресницы, отчего они сразу проявились на лице, сделав глаза куда заметнее и выразительнее, и под конец из маленькой баночки на мои губы нанесла едва ощутимым слоем карминовую помаду. Посмотрев в зеркало, я вдруг испытала жгучую зависть к самой себе — встретила бы такую на улице в своем родном мире, наверняка бы подумала, что волосы и ресницы наращены, а на лице сделана блефаропластика. Да, теперь я точно видела, что мы с Эвелин отличались внешне: похожие, как сестры-близнецы, но не одинаковые. Косметика эту разницу подчеркнула, заставив меня почувствовать себя практически неуютно в чужом теле. Мира, заметив мой взгляд, обеспокоенно поинтересовалась, что мне не нравится, но я, взяв себя в руки, улыбнулась, сказав, что просто восхищена ее работой. Восхищаться и правда было чем.