в центр, я размышляю о загадочных тормановских «фронсах». Какими они окажутся? Что им от меня может понадобиться? И, если уж на то пошло, зачем им мои «едоки»? Просто сувенир из «провинции у моря»? Странный, однако, сувенир… Может, пропаганды ради? Дескать, посмотрите, люди добрые, на жуткие хари всепожирающих строителей коммунизма… Да нет, вряд ли, они там нынче страстно любят Горбачева и перестройку, это даже круче, чем матрьошка-баляляйка-вотка-чьёрная-икра… Неужели просто ценители искусства? Богатые меценаты, готовые взять под крылышко юного гения из совдепии? «Под крылышко» – это хорошо бы, меня надо любить, холить, лелеять и давать мне много денег, только до сих пор никому не приходило в голову осуществить сию прогрессивную программу… А может быть, они из секты буйнопомешанных диетологов и надеются, что «Едоки» помогут им пополнить ряды новыми адептами из числа убоявшихся уподобиться моим невольным натурщикам? Последнее предположение нравится мне больше прочих: оно достаточно абсурдно, чтобы оказаться правдой. Впрочем, самое главное я о них уже знаю. Эти щедрые иностранные психи – вестники самой судьбы или даже ее орудия. С этой точки зрения они благословенны и смертельно опасны; их появление сулит мне восторг и смуту больших перемен… И все же интересно, откуда они взялись? – Слушай, – спрашиваю, – а откуда они? – В смысле? – удивляется Торман. – Ну фронсы же, из-за границы, значит. – Ну, понятно, что не с неба свалились и не из-под земли выползли… А из какой именно страны, не знаешь? – Не спросил, – он, кажется, сам удивляется теперь собственному промаху. Но быстро находится: – А не однохренственно ли тебе? Главное, что они есть. И то правда. 35. Бран Он переходит моря вброд… За этими увлекательными размышлениями я не успел заметить, как наше такси свернуло на улицу Маяковского. Спохватился, когда за окном уже засверкал в сиропе фонарного света сизый кафель пятиэтажки. Тут же повернулся к другому окну и убедился, что давешнее наваждение рассеялось: вывески кафетериев сияют жалкими неоновыми заплатками на фоне ультрамариновой роскоши новорожденной ночи; городские бездельники снуют в лабиринтах белого пластика – от столика к столику, от приятеля, к приятелю; даже старухи с семечками еще сидят на своих табуретах, не спешат отправляться по домам: клиенты-то – вот они! Я расслабленно откинулся на спинку сидения. Все моря Вселенной были мне по колено теперь, когда зыбкие топи опасных, не мною вымечтанных, чудес расступились, чтобы дать мне дорогу. Я наконец