испражнениями зеленого змия, откармливать пломбиром все живые существа, обладающие женскими первичными половыми признаками, и при этом – самое главное! – не терять ежедневно восемь часов своей единственной и неповторимой жизни на бессмысленную барщину в каком-нибудь учреждении. Даже зловещая статья за тунеядство мне не грозила, пока Сашка не разгромил родное фотоателье, неосторожно отправившись на работу в самый разгар очередного запоя. После этого подвига ему пришлось забрать из кормушки не только свои, но и мои документы. Следует, впрочем, отметить, что мудрый Торман устроил свой маленький Апокалипсис аж в восемьдесят восьмом году. К этому моменту нравы заметно смягчились, и ментовские страсти вокруг нетрудового народа поутихли: не до нас уже стало… По правде говоря, в последние пару лет дела наши шли не так гладко, как прежде. Думаю, дело в том, что времена менялись слишком быстро, даже шустрый Торман не успевал к ним приспосабливаться. А я был слишком ленив, чтобы отправляться в самостоятельное путешествие по бизнес-джунглям. Я уже привык к тому, что деловые вопросы решаются без моего участия; да и витальная сила Сашкиной харизмы была такова, что сомнений в его бытовом могуществе у меня не возникало, а неудачи наши казались явлением временным и безобидным, своего рода «отпуском за свой счет».

Б

Б 30. Бахт Чтобы вернуть обратно или пригласить Бахта, <…> в начале нового года совершают особые церемонии: девушки садятся на кочерги и скачут на них, старухи выходят из дома с посохами, стучат по земле и особыми заклинаниями просят Бахта вернуться в их дом. В силу всех вышеизложенных и еще великого множества не поддающихся формулировке причин я воспринял заявление Тормана о загадочном «деле на сто миллионов» не просто как хорошую новость, а как своего рода приглашение вернуться к «настоящей» жизни (причем в тот момент мне бы и в голову не пришло закавычивать прилагательное). Реальность вдруг спохватилась, обнаружила, что я каким-то образом ускользнул от нее, увяз в потусторонних грезах. И решила меня вернуть, устами Сашки Тормана суля немыслимые блага и небывалые приключения. Попадись мне навстречу кто-нибудь другой, я бы, чего доброго, решил, что морок продолжается. Но для обряда возвращения меня в лоно родной действительности был выбран самый подходящий (если не единственно возможный) исполнитель. Честно говоря, я был в восторге. – Рассказывай, – говорю, – про свои миллионы. Или дело такое, что нужно где-то прочно засесть? – Да надо бы укорениться жопами, – лирически вздыхает Торман, – только я сейчас в завязке, а развяжу – мало никому не покажется… Пошли, что ли, в парке посидим на лавочке, как два пенсионера. – Здесь до моря десять минут пешком, – подсказываю. – Пиздишь, двадцать. – Сойдемся на пятнадцати, – миролюбиво предлагаю я. И мы углубляемся в бетонную гущу дворов, потому что героев, решившихся пересечь это царство теплой асфальтовой пыли, ждет награда в конце пути: жесткая трава, белый песок, полоумные чайки и вода. Очень много мокрой, соленой воды, пригодной для созерцания, но не для питья. 31. Бесы Образ, который они принимают, <…> зависит от их выбора; а так как сама сущность бытия бесов – ложь, образ этот – фальшивая видимость, маска. – Ты только давай прекращай придуриваться, что у тебя все клево, – бросает мне на ходу Торман. – Почему «придуриваться»? – невинно удивляюсь я. – А ты всегда придуриваешься, – ухмыляется он. – Сколько лет тебя знаю, и за все время ты сказал мне полтора слова правды, да и то по пьянке. – Ну, положим, не полтора. Штук сорок. Просто тридцать восемь с половиной ты пропустил мимо ушей – по пьянке, опять же. – Бухгалтер, блин… Ты мне скажи, что у тебя с глазами делается? Одни зрачки остались. Ты ширяться, часом, не начал? – Да что ж вы все привязались ко мне? – ворчу. – Эта вон спрашивала вчера, теперь