Произведения Рамю создавались в основном во время первой мировой войны и периода между двумя войнами, тогда, когда у многих писателей Запада пошатнулась вера даже в самые, казалось бы, незыблемые гуманистические ценности. Для Рамю существует одна неоспоримая и безусловная ценность: «верность тому топографическому месту, центр которого — Женевское озеро».

Эта установка порой вызывает много недоразумений. За неимением более разработанной методологии некоторые французские историки литературы какое-то время причисляли Рамю к писателям-регионалистам, популистам, таким как А. Пура, А. Пулайль, А. Шамсон, А. де Шатобриан и др., чему способствовали замкнутый характер писателя, его неспособность создавать себе «паблисити»: когда в 1926 году во Франции намечается издание сборника («За и против Рамю») статей о его творчестве, сам он, не одобряя этого издания, попросил, чтобы ему было предпослано вступление, «где бы говорилось, что человек, о котором идет речь, еще не умер». Но Рамю отнюдь не приверженец ни националистического, почвенного, ни провинциального, патриархального регионализма, с которым сам он постоянно полемически связывает творчество «этнографа Прованса» поэта Фредерика Мистраля, противопоставляя его французскому живописцу Сезанну (статья «Пример Сезанна»), для которого «Прованс был только исходным пунктом» художественного отношения к действительности.

Творческий путь Рамю был долгим и сложным. В первых Произведениях писатель проявляет внимание к жизни «маленького человека», к отверженным, к изгоям общества. Художественная дальновидность помогла ему увидеть всю хрупкость и ненадежность существования в рамках патриархальной замкнутости. Даже сведение всех требований к самым элементарным не приводило к желаемому равновесию между человеком и миром. Стремление к «естественному», патриархальному счастью и его невозможность определяют главный конфликт романов «Алина», «Обстоятельства жизни», «Затравленный», «Эме-Паш — водуазский художник», «Жизнь Самюэля Беле».

Начиная с 1914–1918 гг. на место «униженного и оскорбленного» индивидуального героя первых романов приходит «герой-коллектив», если понимать это определение как термин, используемый писателями-унанимистами (от французского слова — всеобщий, единодушный) Дюамелем, Вильдраком, Роменом, стремящимися к описанию некоего «коллективного сознания», «группового психологического поля», будь то семья, дом, улица, город, нация и т. д.

Но приемы унанимистов Рамю использует лишь для акцентирования кульминационных пунктов. «Единодушие» как правило совпадает у него с моментами кульминаций повествования, а не выступает в качестве некой догмы, универсальной и всеобщей, подчиняющей себе все повествование, как это очень часто встречается в произведениях Ж. Ромена. Все так называемые «коллективные» романы Рамю имеют чаще всего очень простой сюжет: какое-либо событие в центре, сопровождаемое и нюансируемое различными деталями, причем у читателя порой возникает ощущение, будто автор может их варьировать до бесконечности. Чаще всего это связано с приближением какой-либо катастрофы или происшествия, резко меняющего ход события.