Заметное влияние на писателя оказывает сотрудничество с русским композитором И. Стравинским, для которого он пишет В 1918 г. стихотворное либретто к музыкальной драме «История о солдате». В Стравинском Рамю нашел человека, отвечающего его идеалу гармонической личности, «то есть человека рафинированного и одновременно естественного, способного к восприятию самых сложных комбинаций человеческого духа и в то же время к самым непосредственным реакциям». Повествование в произведениях этого времени Рамю пытается строить на основе упрощенных разговорных конструкций, иногда с некоторой стилизацией «косноязычия» героев. Стремление к правдивой передаче внутренних импульсов героя приводило писателя к необходимости сблизить свой язык с разговорным языком, превратить его из «языка-знака» в «язык-жест», что проявляется в предельно полной регистрации всех движений и жестов. Он неоднократно выражал восхищение «почти геологической оголенностью» картин Сезанна, где каждый объект представал в «своей непретворенной человеком первозданности: есть дерево, есть скала — и все».

Рамю часто подчеркивал, что в речевой последовательности он не признает ни причин, ни следствий. По его мнению, язык, разработанный на основе причинно-следственных отношений, не может адекватно передать человеческие эмоции, «так как слова, являющиеся поначалу образами, становятся затем только формулами; слова соединяются в готовые блоки и фразы, которые имеют за собой уже готовую и инертную реальность». Выбирая слова и выражения, писатель отдает предпочтение тем из них, которые не передают ни пространственного движения, ни движения отвлеченного мышления, а имеют целью регистрацию того или иного состояния или события, констатацию факта, фиксацию объекта. Писатель дает следующее объяснение своим художественным приемам, оправдывая их поисками большего художественного и эмоционального воздействия на читателя: «Возьмем, например, плеоназм. Разум его не допускает. Для разума достаточно назвать и обозначить что-либо. Чувство же, напротив, возвращается к тому, что уже сказано, находя другие слова или повторяя те же. Чувство может даже один и тот же объект обозначить двумя противоречивыми эпитетами...»

Примитивистски нерасчлененный поток речи, воедино соединяющий субъективное и объективное, частное и общее, реальное и фантастическое, должен был, по мнению Рамю, возродить потерянную цивилизованным человеком способность видеть вещи, понимать окружающее. Он должен был освободить речь от тех привычных связей, запас которых, как полагал писатель, очень быстро истощается, что мешает восприятию новых впечатлений.